— Они сына моего убили! Сына моего единственного! Толюшечку! Эти Незримовы! Тоже мне деятели кино! А сына убили. Сына!
Никогда не любивший охоту, в середине девяностых Незримов прикупил двустволочку и по блату обзавелся разрешением на нее: времена неспокойные, то там, то сям нападения на дачи. И вот теперь он вскочил, а уже через минуту жена тащилась за ним, хватая за края пижамы:
— Ёлкин! Не вздумай! Умоляю тебя! Тебя же посадят, дурака старого. Да и не орет он уже.
Но, споря с ее доводами, снова зазвучали пьяные рыдания о сыне и его убийцах, и Эол, отцепившись от своей верной Арфы, выскочил из дома, побежал босиком к калитке, распахнул ее и увидел качающийся призрак отца Толика. Он стоял над прудом как над трупом, почему-то как раз на том месте, где недавно был повержен в воду, и теперь, увидев двустволку, мигом умолк, струсил.
— Я говорил тебе, что убью? Беги, сука! — крикнул потомок богов.
— Ёлкин! Не смей! — подоспела Марта Валерьевна.
Богатырев вяло побежал, и тотчас прогремели один за другим два выстрела, после чего напуганный алкозавр заметно прибавил в беге, метнулся вправо и исчез на сонной улице Лебедева-Кумача. Навсегда ли? Надолго ли?
Пули достались небу, словно стрелявший выпустил их в Того, в Которого не верил.
Самоотрицание — тяжелейшая болезнь. Я должен покинуть сей мир, в котором больше не звучит мой голос, потому что он иссяк, я не имею права издавать нечленораздельное мычание вместо прошлых прекрасных песен. И мне не следовало начинать все заново после десяти лет молчания.
И жене приходилось устало повторять, что самобичевание мужа беспочвенно, ведь она смотрела весь монтаж, фильм превосходный, она не зря вложила в него все деньги, накопленные за несколько лет благодаря успешным бизнес-проектам. Как ей еще доказать, что следует прекратить нытье и шагать дальше, смело и уверенно?
Увы, ничего не действовало. Он спохватывался, просил прощения за свои нюни, пытался взяться за дело, но ненависть к своему творчеству пустила метастазы, и приступы тошнотворного недовольства собой снова накатывали.
— Счастливые Колька и Алка, — бубнил он, вернувшись с Троекуровского, где похоронили Ларионову. — Они получили свои счастья и несчастья, и теперь там, где благое гамлетовское «the rest is silence». Куда теперь делись «Садко», Колины страдания, «Весна на Заречной улице», «Анна на шее»? Все кануло. И я кану. С моими никому не нужными пеликулами.
Читал жене вслух тютчевские «Когда дряхлеющие силы нам начинают изменять...» после просмотра «Брата-2» этого нелепого и нечесаного парня по фамилии Балабанов, тоже алконавта, — вот как теперь снимают, вот какими приемами визуального воздействия надо бороться за справедливость, а не этой доморощенной волшебницей, которую так плохо сыграла Ирка.
— Да великолепно она сыграла! Как мне все это надоело!
— Я сам себе надоел. «Где новые садятся гости за уготованный им пир».
Кроме растрепанного Балабанова, вылезло еще одно чудо-юдо — сын замечательного сценариста Семена Лунгина, автора «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Жил певчий дрозд», Павел Лунгин: во рту несъеденный колобок, говорить мешает, тоже как сценарист начинал, а теперь — «Свадьба», не все можно принять, но что за новая энергетика, вот как теперь снимать надо.
— Неправда, твоя «Волшебница» лучше, давно пора начать ее озвучивать. В конце концов, кто должен вместо Купченко говорить?
Но приступить к озвучиванию согласился только осенью, чуть ли не через год после завершения съемок, и тоже вяловато, боязнь показаться замшелым, устаревшим, несовременным истачивала его, как полчище короедов, поселившееся в старом огромном дубе.
— Ёлкин! Да этому Лунгинёнышу уже за пятьдесят. И — первый заметный фильм. А сколько ты успел к своему полтиннику сделать?
— Главное не сколько, а как.
— Тьфу на тебя!
«Тихие омуты» все того же Рязанова только добавили уныния. Хорош был Эльдар, да утратил свой дар. А я? Хорош был Эол, да свалился под стол? Надо вовремя остановиться, чтобы не наломать плохих фильмов на закате жизни, как Феллини, Гайдай, Рязанов, да и многие другие.
Он оглядывался по сторонам и всюду видел жизнь, кто-то имел громкий успех, кто-то хватал одну награду за другой, и только он заторчал на мели и ни с места, фильм уже почти готов, но проходят месяцы, а ему не хочется заканчивать его и выпускать на посмешище.
Ишь ты, еще один киношный сыночек, отпрыск кинодокументалиста Ефима Учителя, Алексей, за свой «Дневник его жены» — и Нику, и Гран-при «Кинотавра», и Хрустальный глобус. А разве фильм стоящий? Разве Бунин таким был?
— А по-моему, таким, — возражала Арфа. — В точности каким ты сейчас стал. Дерганым, злым старикашкой. Противным.
— Я, в отличие от него, тебе, в отличие от него, не изменяю.
— А он не мне изменял, а своей жене.
Спасение пришло, откуда не ждали. Точнее, ждали, но не надеялись. Звание народного. К семидесятилетию.
— Не верится, — ворчливо реагировал нытик, все еще не излечившийся от болезни самоотрицания. — Тут какая-то ошибка.
И сразу же позвонил Адамантов:
— Ёлфёч! Примите мои поздравления!
