Зато сыну теперь доставалось куда больше внимания, чем прежде, они буквально нашли друг друга. Платоша после «Гусарской баллады» и «Бородинского хлеба» бредил войной 1812 года, они вместе рисовали солдат в тогдашних формах; не по годам развитый, Незримов-младший много читал. Еще они подолгу мечтали о коммунизме, какой он будет, ведь Никита Сергеевич пообещал, что нынешнее поколение советских людей дождется этой люли-малины. Тут отцу приходилось подыгрывать сыну, ведь не мог же он сказать, как на самом деле относится к лысому идиоту, да и в завтрашний коммунизм не очень-то верил, даже в послезавтрашний. Когда-нибудь, может быть, да и то вряд ли.
— А бананы будут?
— Разумеется.
— У нас их научатся выращивать?
— Думаю, да.
А третий кран для газировки, а автомобиль у каждого жителя СССР, не говоря уж о велосипедах и мотоциклах, а производство солдатиков из любой эпохи, а докторская колбаса, способная регенерировать, отрежешь половину — наутро вновь целая, а размножающиеся пельмени, бросаешь в кипящую воду две штуки, а через десять минут там их сорок, а отдельная комната каждому гражданину Советского Союза, невзирая на возраст, а летучие жилетки, надел и летишь себе...
Это превращалось в мечты не о коммунизме, а о чем-то большем, о сказке, о волшебстве, о счастье безграничных возможностей, и невольно замышлялся грандиозный замысел фильма «Коммунизм». Это после недавнего райзмановского «Коммуниста». Нет, лучше «Дожили». Или, еще лучше, «Дождались». После «Не ждали» — самое оно.
На Большой Каретный его снова затащили, Вася Шукшин позвонил по телефону:
— Не валяй дурака, Ветродуй, все тебя ждут, соскучились. Кто еще правду-матку резанет? Тут Высоцкий про тебя метко выразился: Незримов у нас правдоопасен.
Там появилась новая симпатичная морда — Гена Шпаликов, по его сценарию Данелия начал снимать «Я шагаю по Москве», продравшись с царапинами через худсовет, на котором гундели, что какие-то непутевые парни и девка шатаются по столице страны победившего социализма, будто им не хрена больше делать. Незримов и Шпаликов, корчась от смеха, принялись нанизывать подробности сценария про светлое будущее.
— Давай назовем не «Коммунизм», а «Коммунизьм», — предлагал Гена.
— Тоже неплохо, только это уже полное непрохонже.
— Да оно и так непрохонже, так только, для ржачки, — ворчала жена Гены актриса Инна Гулая, своими огромными глазами покорившая зрителей в деревьях, которые были большими. Теперь у нее был большой живот: Шпаликовы со дня на день ждали прибавления.
— Да уж, поржать, больше мне ничего не остается, — вздыхал Незримов.
Вокруг него что-то делалось, замышлялось, создавалось, снималось, работалось, а он снова, как после «Не ждали», торчал на мели, выучился играть на гитаре и пел: «Плыли, плыли, вдруг остановка...»
Когда всей семьей отправились на премьеру «Деловых людей» Леонида Гайдая, Платоша живо смотрел первую часть, заскучал на второй, зато на третьей оторвался, хохотал так, что даже писканул, а потом спросил:
— Папа, ну почему ты не сделаешь такое же смешное?
— Я как раз только об этом в последнее время думаю. Послать все туда-то и снимать комедии.
— При твоем остроумии — запросто, — поддержала Жеже.
Но не про коммунизм ведь, а тогда про что? Да и дадут ли вообще снимать? Идеи роились и погибали, как сперматозоиды, не достигшие яйцеклетки.
Через неделю после «Деловых людей» Савинова позвала на премьеру нового фильма своего мужа Евгения Ташкова. До этого он снял две ленты — «Страницы былого» о революционерах Одессы и «Жажда», тоже про Одессу, только теперь про катакомбы во время войны. Посмотрев «Приходите завтра», Эол сказал себе: вот это мое, психологическая драма с заметным присутствием комедийного элемента. Любя юмор, Незримов понимал, что смешного в фильме должно быть столько же, как в жизни, время от времени. Часто, но не постоянно.
— Молодец, Катя. ей под сорок, а так убедительно сыграла восемнадцатилетнюю! — похвалил он жене ее подругу и односельчанку.
— Да, — грустно сказала Вероника. — Бедная.
Накануне съемок этого замечательного фильма Савинова заболела, ее мучили боли в суставах, скакала температура, иногда она переставала соображать, что происходит. Врачи не могли поставить диагноз. Едва поправившись, Катя героически смогла сняться в роли, но все равно то и дело болезнь возвращалась. Вот и теперь она разговаривала с друзьями, а будто не в себе, будто мыслями в каком-то ином измерении.
— Каково исполнение «Вдоль по Питерской»! — восхищался Эол. — Даже Шаляпин бы позавидовал.
— Шаляпин? — с удивлением спросила Савинова. — В фильме нет Шаляпина.
Незримов не знал, что сказать, а Катя внимательно посмотрела на него и спросила:
— Кто вы? — повернулась к Веронике: — Кто этот человек? Я его не знаю.
— Катюш, да ты что, — рассмеялась Жеже, как смеются, обращаясь к не совсем нормальным людям. — Это же Эол, муж мой. Незримов.
— Нет, это не твой муж, — заявила Катя. — У него другая жена. И ты, Ника, на него не рассчитывай.
Это прозвучало как штормовое предупреждение, и по возвращении домой разразился сам шторм.
