Он задумывался о том, чего не хватает в его картинах. Они виртуозно спроектированы и сняты, актеры играют не придерешься, герои вызывают у зрителей сильнейшее сочувствие... А народным фильмом не стал ни один из трех. Сотни людей при встречах благодарили Незримова за его работу, восхищались, крепко пожимали руку, даже обнимали, требовали автографа, просили сфотографироваться вместе, услаждали его слух рукоплесканиями... А он по-прежнему оставался незримым.
На Московском кинофестивале того года главный приз завоевали «Восемь с половиной» Феллини, фильм, в котором Эол увидел свои собственные переживания безвременья, когда сел на мель и ждешь помощи, когда заблудился в лесу и ходишь, ходишь, надеясь, что вот-вот выйдешь на нужную тропу или дорогу. Вот только выход, который предлагал итальянец, ему не понравился: скузи синьори, вот этот балаган и есть искусство? Вот эта дурацкая клоунада?
Что бы Незримов ни предпринимал, все шло ему во вред, будто под каким-то проклятием родился. 21 августа 1963 года при аварии самолет Ту-124 совершил посадку в центре Ленинграда, на поверхность Невы. Командир корабля, чудовищно рискуя, сумел посадить воздушное судно между Железнодорожным мостом и мостом Александра Невского, и фамилия его была Мостовой! Самый редкий случай такой посадки во всей мировой истории. Вообще, посадка самолетов на воду лишь в исключительных случаях не оканчивается гибелью пассажиров и экипажа. Незримов и Ньегес мгновенно набросали разработку сценария, бросились пробивать сенсационный фильм о сенсационном событии.
— Товарищ Незримов, вам мало того, что вы со своим «Бородинским хлебом» сели в лужу? Захотелось еще по шапке получить?
— Да почему же?!
— Да потому же! Экипаж будут судить. За то, что вылетели на неисправном самолете.
— Победителей не судят!
— Вот вы сначала победите, а потом мы решим, судить вас или нет. Ступайте подобру-поздорову.
Незримов узнал, что после полета в космос Гагарину вообще запрещают летать, и Юрий Алексеевич тоскует по небу. Мгновенно родился замысел. Ведь это было так созвучно его судьбе — выскочил с тремя фильмами, и не разрешают снимать. Пусть по разным причинам, но Незримов и Гагарин страдали от невостребованности. И конечно же едва протянул руки, как по этим рукам ударили:
— Незримов, вы вообще что-нибудь соображаете?
Вокруг него разворачивалась удивительная, причудливая, необыкновенная эпоха, когда все можно и все нельзя, когда столько всего снимается, сочиняется, мелькает, звучит, проносится мимо, грохочет и радуется, тоскует и печалится, веселится и плачет... И все проходит без его участия! В чем же дело? Где он сошел с нужной тропы и забрел в чащу леса, заблудился? Может быть, когда женился на Веронике Новак? Поддался поверхностным, непрочувствованным чувствам, не дождался той женщины, о которой пророчествовала Савинова?
Перед Новым годом они крепко разругались, кто-то настучал на Эола, что он изменил Веронике, и он взорвался:
— Да как мне прикажешь быть, если у нас с тобой раз в месяц, да и то сикось-накось!
— Сикось-накось?! Сикось-накось?!
И она, забрав Платошу, улетела в Новокузнецк, благо билеты на самолет тогда были в намордниках и не кусались. А он по полной оторвался на Большом Каретном, где собралось не так густо, многие встречали Новый год, по традиции, дома, кто-то вообще отсутствовал в Москве.
— Сегодня в нашей масонской ложе «Большой Каретный» только самые верные, — подметил Кочарян. — Сегодня мы принимаем в наше братство нового члена. У нас был брат Эол, теперь появится брат Элем.
Торжественный обряд состоял в том, что новообращенный с завязанными за спиной руками должен был зубами поднять с пола стакан коньяка и выпить его. Брат Элем справился легко под всеобщие овации.
— Элем — это что? — спросил Незримов.
— Сигареты. — Высоцкий с важным видом вытащил из кармана продукт фарцы с буквами на упаковке: «L&M», выщелкнул из пачки сигарету, протянул Элему.
— Смешно, — сказал тот, прикуривая. — Но на самом деле все проще: Энгельс–Ленин–Маркс. Родители заядлые коммунисты.
— Лучше по-другому: Эпстайн–Леннон–Маккартни, — заметил Кочарян, он во всем держал нос по ветру, и хотя битлы еще только-только прославились, уже знал о них, что Леннон и Маккартни главные, а Эпстайн у них менеджер. О чем и тотчас поведал несведущим.
— А Эол что значит? — спросил Элем, и Незримов рассказал, как при поступлении в горьковское худучилище пытался проехать на энергии, освобожденной Лениным.
Все засмеялись, и веселье покатилось по своему обычному руслу.
Элем Климов еще учился во ВГИКе, в мастерской Ефима Дзигана, автора «Мы из Кронштадта», «Если завтра война», «Первой конной». В отличие от Незримова, имея такой послужной список, Дзиган уже в эпоху ухудшения хрущевско-маоцзедуновских отношений снял-таки советско-китайский фильм «В едином строю».
— Как, еще студентом? — удивился Эол, узнав, что Элем все лето снимал свою первую полнометражку.
