— Иногда приходится. Когда иные люди начинают вести себя неправильно. По отношению к нам. Мы ко всем хорошо расположены, а люди этого не ценят.
Эола стало тошнить. То же самое, должно быть, испытывает муха, когда понимает, что эта ниточка не просто так забавная чепуха, а часть паутины, в которую ее уже тащит хитрый паук.
— Я, кстати, собирался на днях побывать на Большом Каретном.
— Вот и прекрасно. Потом расскажете мне, что там было. Кстати, Эол Федорыч, а почему вы до сих пор не член партии?
— Да как-то... Думал, еще не достоин.
— Ц-ц-ц, — поцокал языком Адамантов. — Вы вполне советский человек, преданный гражданин своей Родины. Подавайте заявление и не сомневайтесь.
После такого разговора ему вообще в лом было на Большой Каретный. Казалось, сходи, потом доложи Адамантову, что все путем, никакой антисоветчины. И уже доехал до дома номер 15, но, не дойдя пятнадцати метров до подъезда, резко развернулся и зашагал прочь:
— Да идите вы в жопу!
И поехал во Внуково, где рабочие уже доделывали фундамент большого дома. срочно надо освоить деньги, пока их как-нибудь не отняли. Там в одиночестве напился и на следующий день — в Ленинград, первые съемки нового фильма, и катитесь все куда подальше.
Касаткин уже наснимал прекрасных цветных видов Ленинграда, с которых все начинается. Теперь камера приближается к зданию Салтыковки на углу Невского и Садовой, въезжает внутрь, движется в читальный зал, подъезжает к Жжёнову, снова играющему хирурга Шилова. Он сидит обложенный книгами, губастый, хороший, листает эти книги, пишет. Лицо увлеченное, одухотворенное, от него исходит какой-то удивительный свет. Счастливый человек, поглощенный любимейшей работой. Вокруг него — торжественно-деловая тишина, склоненные головы возле зеленых абажуров, легкий шелест переворачиваемых страниц.
В лучах вечернего солнца Шилов выходит из библиотеки, лицо задумчивое и счастливое. Он идет по Ленинграду. По красивым улицам прекрасного города.
Ранним летним утром Шилов шагает по улице с женой Ирой, радуется жизни, говорит о том, в какой прекрасной стране они живут, о своей будущей первой научной книге, о знаменитом профессоре Николаеве, у которого он теперь ассистентом.
Доктора Ивашова из «Разрывной пули» пришлось заменить на Николаева, потому что исполнявший роль Ивашова Шатов успел за прошедшие одиннадцать лет скончаться. Зато пожилого врача Николаева теперь играл замечательный актер Александринки Николай Константинович Симонов, несравненный Петр Первый в «Петре Первом», кардинал Монтанелли в «Оводе», доктор Сальватор в «Человеке-амфибии». Как и Незримов, он был волгарь, только не из Нижнего Новгорода — Горького, а из Куйбышева — Самары. Живя в бывшем «Англетере», ныне гостинице «Ленинградской», Эол пешком ходил сорок минут на Каменный остров до «Ленфильма», пешком возвращался, но если в съемках участвовал Симонов, он обязательно вечером затаскивал всех к себе на Гагаринскую, мимо Летнего сада, устраивал посиделки, играл на гитаре, пел, травил анекдоты, причем и такие, которые вполне можно было бы пересказать Адамантову, и тот бы доложил куда следует, только вот фигушки тебе, старший лейтенант РОА. Николаеву Эол подарил имя Петра Первого и шиловское словечко «малюсенький».
Фильм начинается с того, что Николаев заканчивает осмотр Шилова, констатирует серьезные проблемы с позвоночником и направляет его в крымский санаторий. У Шилова проблемы с женой Ирой, она недовольна, что муж стал больным, но остатки себя отдает не ей, а работе. Вдобавок почему-то сильно ревнует к медсестрам, погибшим на Финской войне, подозревая, что он не зря о них так часто и горестно вспоминает.
В Кировском театре, бывшем Мариинском, балет «Ромео и Джульетта», музыка Сергея Прокофьева, балетмейстер Леонид Лавровский, исполнительница роли Джульетты — Галина Уланова. Ромео — Константин Сергеев. В зрительном зале сидят Шилов и Ира, она смотрит с усмешкой в программку, шепчет Шилову, что сцена называется «Джульетта-девочка», а ведь Улановой уже тридцать. На сцене — танец рыцарей. Шилов весь охвачен музыкой — какая мощь!
В доме на Гагаринской Симонов сказал однажды:
— Прокофьев умер пятого марта пятьдесят третьего, и его похороны прошли незаметно. Великому композитору не простили, что он осмелился умереть в один день со Сталиным. Кстати, балет «Ромео и Джульетта» он написал незадолго до войны не случайно. Он был женат на испанской, точнее, каталонской певице, но перед войной влюбился в студентку Литинститута Миру Мендельсон. Стал жить с ней на своей даче на Николиной Горе. Мучился. Его постоянно пропесочивали, жена бесилась, да к тому же он был убежденный христианин и страдал оттого, что нарушает христианские заповеди. В конце концов все же развелся с каталонкой и женился на Мире. С марта сорок первого не разлучался с ней. Так что «Ромео и Джульетта» не случайно, тема запретной любви сильно его волновала.
Тема запретной любви сильно волновала тогда и Эола Незримова.
