Марта Валерьевна и сама не заметила, как вновь вступила в волнующую атмосферу фильма. О незабвенные белые ночи шестьдесят шестого! Как же вы были хороши!
Эол Незримов шел навстречу своей судьбе с большим и тяжелым чемоданом прожитых лет, Марта Пирогова — с легкой дамской сумочкой.
Шестое июня — великий, поворотный день их жизни. День рождения Пушкина. Она как-то особенно проникновенно читала на радио «Я вас любил: любовь еще, быть может...», «На холмах Грузии лежит ночная мгла...», «Пора, мой друг, пора...». Она читала это кому-то незримому, какому-то одному-единственному и самому главному слушателю, в котором еще не проснулась настоящая любовь, она еще дремлет в нем.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.
Плывет. Куда ж нам плыть?..
Она дочитала это пушкинское стихотворение, замерла, затаив дыхание, и услышала, как оно полетело далеко-далеко в эфирное пространство, туда, в самую нужную цель — в сердце незримого слушателя.
— Плывет. куда ж нам плыть?.. — пробормотал Эол Незримов, очарованный необыкновенным проникновенным голосом, услышанным по радио, даже зачем-то схватил радиоприемник «Аладдин», новенький, шеститранзисторный, подаренный ему в Каннах каким-то восторженным алжирцем, сказавшим ему после просмотра «Звезды Альтаир», что Франция это современная Хазария.
И вот он держал этот приемник, как волшебную лампу Аладдина, из которой только что выскочил джинн.
— Стихи Александра Сергеевича Пушкина читала Марта Пирогова, — сообщил Аладдин самое важное сведение.
Запикало двенадцать часов дня, и Эол полетел к телефону — звонить знакомому звукооператору Дикарёву, работавшему и в кино, и на радио:
— Виталик, привет! Слушай, ты Марту Пирогову знаешь?
— Конечно, знаю. Кстати, давно тебе хотел порекомендовать на озвучку, божественный голос.
— Вот я как раз и про то. Только что услышал и подумал как раз про озвучку. Дашь телефончик?
— Варум нихт? Записывай.
Эол тогда на недельку приехал в Москву и на следующей возвращался в Питер, где нельзя прогавкать наступающие в середине июня белые ночи. Дома никого, понедельник, Вероника на работе, Платон у друзей, вперед, вольный ветер! Плыви.
— Куда ж нам плыть? — пробормотал Незримов, слушая гудки — один, второй, третий, четвертый...
— Алло, — ответили явно другим голосом.
— Здравствуйте, можно позвать Марту?
— А кто ее спрашивает?
— Незримов.
Эй, сердце, ты чего стучишь-то? Влюбилось в голос?
— Томуша, тебя какой-то незримый спрашивает. Кто такой? — услышалось ему вдалеке, и еще через несколько секунд прозвучало волшебное:
— Я слушаю вас.
— Божественный голос, ни с чем не сравнимый! — произнес он тем своим баритоном, который сам же считал обворожительным.
— С кем имею честь?
— Меня зовут Эол, фамилия Незримов. Хочется верить, что вы слыхали о таком. Алло, вы слышите меня?
— Да, я слышу вас. Вы — режиссер.
— О, хвала богам Олимпа! Она знает, кто я такой!
— В чем же причина вашего звонка?
— Я хочу с вами встретиться. Мне нужен ваш чарующий голос. Я хочу снимать вас в своей новой картине.
В трубке наступило молчание. Вдруг она скажет: «Катись колбаской по Малой Спасской, ненавижу кино, моя стихия радио!»?
— Алло! Вы слышите меня? Почему молчите?
— Вопреки вашим ожиданиям, я не упала в обморок.
Ого! А она с характером.
— Я и не хотел никаких обмороков. Так что, мы можем с вами встретиться?
— Не вижу в этом ничего предосудительного.
Хвала Посейдону!
— Мне нравятся ваши ответы. Давайте завтра же.
— Лучше в воскресенье, если вы не против. Все дни у меня учеба, сессия, знаете ли, а по вечерам радио.
— В воскресенье так в воскресенье. Часиков в пять устроит вас?
— Устроит.
— В Доме кинематографистов. Знаете, где это?
— Разумеется.
Мощная музыка танца рыцарей летит над вечерним летним Ленинградом, откуда-то с запада ползут черные тучи, надвигаются на город, закрывают его.
— Превосходные кадры, Ветерок! — похвалила Марта Валерьевна, продолжая смотреть «Голод».
Грозную картину надвигающихся черных туч сменяет радостная картина солнечного летнего утра, и снова музыка Прокофьева, сцена «Утро» из балета «Ромео и Джульетта». На берегу Финского залива собрались на пикник Шилов с Ирой и Лордкипанидзе с женой Наной в исполнении тогда еще малоизвестного Арчила Гомиашвили и его молодой жены балерины Татьяны. Разводят костерок, намереваются делать шашлыки, всем весело, болтают о том о сём. Появляется Разгуляев на мотоцикле с коляской, с ним две девушки — певичка Роза и балеринка Лена, их играют Вика Федорова и Жанна Болотова, две тростиночки. Шилов мгновенно влюбляется в Розу — и вправду роза!
— Хорошо, что тебя не Эол играет, — сказала Марта Валерьевна актеру Жжёнову. — Только попробовал бы он в кадре с этой Викой целоваться!
