живая человеческая личность с ее внутренними потребностями, сомнениями и скорбями, обыкновенно мало поддающимися изложению на бумаге, оказывается забыта архипастырями, и их отношение в этом к народу и подчиненному духовенству очень напоминает обыкновенных чиновников разных ведомств[342].
Ему вторит профессор Киевской духовной академии В. З. Завитневич: «В недра нашей Церкви проникло начало государственное»[343], – в силу чего
тот же формализм, с каким относятся к делу наши гражданские чиновники, наблюдается и в служении пастырей Церкви, которым нет дела до того, что происходит в душе их пасомых, исполняли бы они только возлагаемые на них церковным правительством обязанности и повинности[344].
С «высшими государственными чиновниками» сравнивал архиереев и петербургский священник Петр Кремлевский (в 1917 году активный участник процесса выборов на Петроградскую кафедру) в «проекте церковных реформ», представленном и одобренном в «Союзе ревнителей церковного обновления»[345]. В рамках Московской комиссии по церковным вопросам Кремлевскому созвучны уже упомянутый А. И. Покровский и член корпорации Московской духовной академии В. А. Соколов. По мнению Покровского, духовенство превратилось в «клерикально-бюрократическую касту», и, в частности, епископ «из отца, руководителя и председателя пресвитерского совета <…> перешел на положение бесконтрольного начальника». А причина в том, что право выбора архиерея «перешло в руки духовной и гражданской администрации, начавшей смотреть в силу этого на духовенство, как на особый класс церковно-правительственных чиновников»[346]. В несколько более мягкой форме В. А. Соколов, напоминая об объеме канцелярской деятельности епископа, утверждал, что «пастырская сторона его деятельности совершенно заслоняется и оттесняется на задний план его деятельностью как администратора». Указывая на размер епархий, частые переводы, отсутствие прямых контактов с паствой, он заключает: «Епископ является не столько пастырем, сколько правителем»[347]. Почти те же слова мы читаем в комментарии редакции «Церковного вестника» на обвинения архиереев в деспотизме:
Являясь одним из колес государственной бюрократической машины, епископское управление поневоле носит на себе обычные черты бюрократизма: епископ является не столько пастырем, сколько государственным сановником.
Тысячи бумаг и большие размеры епархий «делают физически невозможным близкое знакомство епископа со священниками и внимательное отношение к их нуждам»[348], писала редакция, возглавляемая в то время членом «группы 32‑х» священником А. П. Рождественским. Несколько ранее в том же «Вестнике» была помещена статья, посвященная отношениям между епископом и паствой, в которой ставилась проблема канцелярской загруженности епископа и отсутствия живых отношений между епископом и паствой:
В епископе стали видеть, прежде всего, духовного сановника, администратора, а не руководителя жизни паствы по духу Евангелия, от него ждут резолюций, а не живого слова утешения и наставления[349].
Констатация отдаленности епископов от паствы привела одного из авторов статей того времени к утверждению, что «церковь в самом деле давным-давно управляется не епископами, а пресвитерами»[350] и потому «должна быть признана
Ненормальность отношений между епископом и паствой осознавалась и архиереями – это становится очевидным при чтении их отзывов. Можно оставить в стороне отзывы Варшавской и Олонецкой консисторий, составленные без участия архиереев: в этих записках управление архиереев сопоставляется с деятельностью высших государственных чиновников, удаленных от подчиненных бумагами и формализмом строя[351]. Однако эти же мысли в более или менее развернутом виде мы находим в отзывах, составленных самими архиереями. В частности, преосвященный Волынский Антоний (Храповицкий), перед тем как указать, что организация какого-либо нового органа управления «еще более отдалит епископа от жизни паствы», подчеркивал:
