Но даже если не случится этого, если Умеющий-Говорить-На-Языке-Сердца в праведности своей будет прав — и безбожник не обратится к истинной вере, как это поколеблет троны Богов? Сцевола продумал всё, его план был гениален, как мироздание. И вот колокол ударил в третий раз, и сенаторы расселись по курульным креслам.
Наподобие водоворота, представлявшего собой мироустройство, зал заседаний состоял из колец, расширяющихся к потолку, и дна — высокой кафедры с монолитным мраморным пюпитром с позолоченными орлиными крыльями и головами. Сцевола сел в середине, шесть аммолитовых зениц трёхглавого орла смотрели на него — казалось, будто еще секунда, и они склонятся перед новым правителем Эфилании.
У правого плеча читал заклинание Хаарон в одеждах из дикого шёлка, у левого Марк Алессай в бирюзовых цветах Флосса общался с Квинмарком Фалько, другие члены верхней палаты рассаживались, кому как было удобно, но Магнус — Его Светлость следил за ним с особой пристальностью — выбрал ярус, наиболее удалённый от него и от Люциуса Силмаеза, у скульптурных фризов. «Думаешь, о любезный брат, что этим ты избежишь выбора между нами?» — Магистр не обиделся, но и не нашёл причин радоваться.
Ещё мгновение назад текло обыкновенное в преддверии великих событий обсуждение. Но пересуды угомонились, только встал за пюпитр Феликс Страборион, представлявший Силмаеза, уже бежавшего, как неуклюжий львёнок, за кафедру. «Львёнок, а не Чёрный Лев!»
У сенехаментора не было тоги. На узких плечах лежала мантия жёлтых оттенков, перевязанная коричневым поясом, на запястьях медные браслеты с символами, незнакомыми ни ему, ни Хаарону — одна из рук являла собой протез, в большей степени скрытый за рукавами и браслетом, где и когда сей благородный муж потерял её, никому неизвестно, как неизвестно было, сколько он заседает в Сенате на посту сенехаментора (Сцевола был ликтором, а Феликс Страборион уже возглавлял сенехаристов и входил в список почёта Сенатос Палациум).
«И что нашёл он в презренном Силмаезе?» — кольнул вопрос.
Призывая ко вниманию, самый таинственный сенатор сложил пальцы в букву «о».
— Почтеннейшие, достославные! — Ниже чем двойной авлос; как жужжание шмеля внутри вазы, раздался его голос, открывающий Выборы. — Три весны прошло, когда, как и сегодня, в последний день месяца Великого урожая, я открывал заседание, пользуясь вашей благосклонностью к моим трудам, и выдвигал своего бессменного кандидата Люциуса из Скаваллона. Поэтому, как солнце совершает свой путь от востока до запада, повторяя свой бег, так и я хочу повторить незыблемые на мой взгляд истины. Fermere[1], день голосований — день перемен. Эфиланский Народ собирает урожай пшеницы и ячменя, запасаясь на зиму, эфиланский же Сенат должен собрать урожай голосов и реформ — чтобы запастись стабильностью и порядком на грядущее троелетие. Xadere[2], опыт дебатов с этим дворянином, — его механическая рука устремилась к выправленной фигуре Силмаеза, — доказал мне, что он достоин вновь выдвинуться на пост консула, как то позволяет Закон. Считаю, что нет лучшего кандидата, чем опекун Её Высочества!
«Мы были высокого о тебе мнения, Феликс Страборион, но ты такой же глухой к истине, как и твой железный обрубок, высокопарно именуемый частью тела!»
— Он поплатится за свои речи, — поклялся Сцевола.
— Истинно, — отозвался Хаарон. Уста Марка Алессая сдвинулись в мстительной ухмылочке, когда он повернулся оказать магистру моральную поддержку:
— Я своими руками прогоню его по волнам, не сомневайтесь.
Сенехаментор завершил речь. На его место встал бывший консул.
— Слушай и запоминай, — рекомендовал Хаарон. Сцеволу переполняла уверенность, что рекомендации ему безнадобны, ибо ничего дельного Силмаез выговорить не способен.
