— Я ставлю на то, что с течением времени мы избавимся от плебейского сословия, как такового. Уравняем их с эквитами — материально и юридически. Легендарное богатство варваров позволит избавиться от нищеты, не этого ли вы хотите, Варрон?
Он отвечал со всей свойственной ему горячностью.
— А если они не захотят воевать? Заставите? Какое право вы имеете принуждать их, свободных граждан, к рабству? — Сцевола восхвалил Богов. Редчайшая минута, когда своевольный ум Магнуса шёл на пользу общему делу.
Силмаез, не раздумывая, отвечал:
— Если не хотят воевать — не будут воевать. Даю слово.
— Никто не захочет, — развил мысль Марк Алессай.
— Но тот, кто будет воевать, получит плодородные земли за Ветреными горами, — убеждал Силмаез. — Что во многом облегчит избавление от плебса. Я так же планирую передать суд над плебеями специальному коллегиуму под патронажем народного трибуна. Недавнее происшествие с гюнром из Флосса очень печально, оно показало, что судьи-преторы не справляются со своими обязанностями. — «А справляются ли сенаторы?»
Убелённая сединами голова сенехаментора наклонилась к Люциусу. Феликс что-то сказал на ухо — не умей Сцевола читать по губам, он так и не узнал бы, что сенехарист одобряет его речь, «хорошо сказал, Лев, я не сомневался в твоей разумности», но «не хочешь ли дать высказаться другому?» Ему было интересно послушать, что же скажет «этот Ульпий, наевшийся свиных бобов[3]».
Уязвлённый магистр твёрдо решил расправиться с Феликсом, когда победит. Они ещё ничего не слышали, а уже готовы оценивать его, лицемеры!
— Речь моего кандидата подошла к концу, — официально объявил сенехаментор, захлопали Люциусу все, но Сцевола надеялся, что формально. — Приглашаю за кафедру Гая Сцеволу из семьи Ульпиев! Выйдете, сиятельный.
С этими словами он вместе с бывшим консулом сел между вечных подпевал Люциуса: грязнокровки Нинвары Кинази (в ней угадывалось жутчайшее кровосмешение амхорийца с цивилизованным аквинцем) и квестора Денелона. Вот этого последнего Сцевола ненавидел. Ходили слухи, что Денелон из плебеев — такому, как он, не позволяется даже касаться пальцем курульного кресла, не то что сидеть на нём.
— Удачи, твоя светлость, — изрёк верховный авгур, и в его очах чище сапфира Сцевола различил лестное, очень лестное предвкушение, которое бывает у учителя, когда ученик его превосходит. Он не показывал ему речь, но Хаарон читал её по его глазам, его улыбка делалась шире — а глаза сверкали ярче.
Затем оба они — и Сцевола, и Хаарон — взошли на кафедру. Без смирения, как подобает владыкам Амфиктионии, под мелодию обворожительных кифаристок, приглашённых специально, и воскурения фециалов, что тоже взобрались, рассеивая очарование ароматов по ничего не понимающему залу сенаторов.
И первым, что сделал магистр, это всмотрелся в лицо сидящего в дальнем конце Магнуса — он черпал вдохновение в его взгляде, и ему на мгновение показалось, что тот удивлён… удивлён в хорошем смысле. Расстояние умалило его лицо, но глаза внимательны. Не лучшая ли похвала — слух любимого брата?
Воздев руки, магистр призвал кифаристок к тишине. Лезвия солнечного света прорезали дым и голос Сцеволы нарядился в его серые одежды. Прокатился, как пожарище над древостоем, по углам и стенам Сенатос Палациум.
