Но это пустяки — рядом с увиденным в зале дебатов. Эту неоднозначную сцену не погашала даже боль, она вальяжно топталась на его представлениях о справедливости, о неприкосновенности чужой жизни и о том, что как минимум проливать кровь в Сенатос Палациум было вопиющим правонарушением.
Но слово «правонарушение» устроило бы кого угодно, кроме него. Распоротый живот, меч Сцеволы, стража в золотых доспехах, визги кифаристок и смерть раба. Что могло случиться? Какое суеумие нашло на Гая? И связаны ли убийство раба и его, Магнуса, бесцеремонное задержание?
На последний вопрос так и напрашивался утвердительный ответ, возникло ощущение, что сбываются предсказания Люциуса — что если безумие и впрямь овладело Гаем, а он сыграл в этой жалкой трагикомедии главную роль, наложив вето и пробудив в Гае неизвестные ему чувства?
Знал же, знал, что случится! Из этого следовал вывод, ужасающий вывод. Отрицая его, Магнус ополчился и психологически давал отпор, сколько хватало возмущения, уподобляя себя простому адвокату, вставшему объяснить факты в деле, где единственным судьёй был разум:
«Нет, не может такого быть, это просто недоразумение!» — «Что если нет?» — «Я всегда ожидал худшего, я был бы готов». — «А мёртвый раб в планы входил?» — «Не в Сенате» — «А чем Сенат хуже для брата?» — «И не с армией ликторов у дверей». — «Они ударили тебя». — «Но не убили». — «Что это значит?» — «Он хочет меня защитить от чего-то». — «Или отомстить тебе за вето». — «Зачем присылать ликторов?» — «Догадайся с трёх раз…» — «Месть сенаторам?» — «Или переворот». — «Бред! Плохо убивать раба, но какой там переворот, Сцевола побоится… кто-нибудь стянет войска и…»
Когда-то его брат дрожал при виде своей тени, был немощным, как старица, и заслуженно носил бы прозвище тряпки, если бы ходил на палестру. Но он был религиозен. А правда в том, что в религиозном человеке спит чудовищная сила. Трибуну не понаслышке было известно, что бывает, когда чудовище просыпается и в намерении подтвердить смысл своего существования крушит на своём пути всё.
И в то же время — нет, это не правда, рапортовал здравый смысл, опирающийся на логические конструкции, отметающий эмоции. «Гай ревнивый, эгоистичный, фанатичный, властолюбивый интриган! Но чудовище ли он? Не, что вы! Чудовищен режим, породивший его. Чудовищна религия, возбуждающая волю к ненависти. Чудовищны его притязания на жизнь и смерть свободных людей. Не он сам… Да и более того! В наших жилах одна кровь, было у нас одно детство, если он чудовище, то и я тоже…»
Таким образом, что можно сказать? Истина в чём-то другом? Или истины не существует в принципе? От мыслей связки вен трещали, как высохшая полынь в деревенских огородах в период весенней уборки. «Я выясню… выйду и выспрошу брата, вызнаю, выпытаю если надо!»
Выйдет же он рано или поздно. Его-то не продержат долго в темнице, а вот за островитян, сидевших в камере по другую сторону коридора, Магнус не ручался, не особо-то важны ему были разборки двух религий.
Но он не мог мусолить одну и ту же мысль о незаконных выходках старшего брата, и при этом не «поехать крышей» от поиска точек и запятых в этой истории. Чтобы себя занять, трибун завёл с островитянами разговор на тему, которую и планировал поднять ещё в Сенатос Палациум, да вовремя осёкся, чтобы сенаторы не подумали, будто он спутался с врагами самого Величества и вообще как-то повлиял на их приход в Аргелайн.
— Надо было мне догадаться, что вы не из Фарентии, — с любезной непричастностью припомнил их встречу. — Эй, господин, а почему ты обманул? Я не обижаюсь, ты не подумай.
Мужчина приподнялся.
— Обманул? — переспросил он.
— Не играй в дурачка.
Собеседник погрузился в раздумья.
— Это было необходимо, — сказал он.
— Можно подумать, я бы выдал.
— Необходимо, — повторил он.
«До чего же вы скрытные», подумал Магнус. «Не удивительно, что о Тимьяновом острове мои коллеги вспомнили только сегодня».
— Забыл… как тебя зовут, приятель? Ну, на самом деле.
— Дэйран, — открылся он, на сей раз увереннее.
— Не помню никого с именем Дэйран.
— А зачем спрашиваешь?
— Просто.
— Хах, — первое подобие смеха, которое Магнус от него услышал.
— Мы в одной тележке!
— Только нас везут на казнь, — веско сказал Дэйран, встав и поглядев на него отрешённо, — а ты соскочишь на следующем перевале.
— Если ты не заметил, я вообще-то в тюрьме. — Магнус кисло усмехнулся. — Не хочешь ли спросить, как я умудрился сюда попасть?
— Ты и сам не знаешь как.
— Да, ситуация пренеприятная! — Тоже вставая, трибун, однако, утратил ориентацию и чуть не навернулся. Вокруг всё шло ходуном, плясали искорки, как после недельной попойки.
Он вцепился в решётку и засмеялся.
— Выпить бы!
— Каждому своё, — ответил Дэйран. Его серьёзная физиономия и в состоянии расплывчатой видимости наводила тоску.
— И не опоздать бы: меня ждут девочки! — «Тюрьма, к тому же, вредит репутации». Он дёрнул решётку, решётка загрохотала, грохот вылетел в коридор, а в коридоре его поймало эхо. — Думаешь, я не выйду? Выйду! Вопрос времени.
— Угу.
— А ты что? — Магнус помассировал веки. — Тебя кто-нибудь ждёт на острове?
