Острые иглы выникнули из темноты и обложили его, повили, как моток шерсти. Спустя мгновение, он отпустил и руку Гиацинта, чтобы было чем отмахиваться от стаи летучих мышей. Дева в свадебном платье смеялась над ним.
Мыши впивались в кожу, кусали, обдирали лицо когтистыми лапками, проказничали на тунике. Отцепляя одну, Магнус чувствовал, как налетает другая. Взметнулась беспорядочная ругань Ги, слышались боевые поползновения Хионе. Дэйран шуршал по земле, отползая. Липла к сандалиям паутина.
— За мной! За мной! — Его голос стал отдаляться. Магнус, отогнав навязчивых крылатых зверей от лица, вслепую схватил вольноотпущенника. Боясь отстать, они бросились в одно из тоннельных разветвлений. — Уходим, уходим! Они нас съедят! — Горячая струйка текла к подбородку. Магнус свернул шею той мыши, которая рвала ему волосы, пнул кусающую колени. Проклятая женщина в который раз навестила его, целуя кровавыми губами его раны. Голос Дэйрана утекал во тьму.
* * *
Паутина приставала к тунике, облепила ноги — это дева в свадебном платье обнимала его. Магнус, осязая только воздух, бежал куда глядели глаза — а взор тонул во мраке, не выхватывая никакого ориентира, уши заложило, от резкого запаха духов в груди чесалось, пальцы левой руки вцепились в ладонь Ги. Юноша в безмолвии бежал за Магнусом, спотыкаясь впотьмах.
«Останься со мной, любимый…» — приманивала дева.
Он уже не соображал, где иллюзия, где реальность. Магнус нежился в пространстве сновидений, и удовольствия, которыми награждала его белая женщина, и её шелковистый голосок, отзывались мурашками. Они навлекали страдания — отсветы в зеркале опущенных век, покалывания, жжение и мигрени, они отяжеляли кости, целовали надбровья калёным железом, и рвали волосы в запале утехи. В мире нет пары символичнее, чем Страдание и Удовольствие — они балансируют, танцуют вдвоём на подиуме человеческой жизни, никогда не сходясь в визави, ибо если сходятся, то сокрушают друг друга. Разбиваясь, они рождают смерть — нет ощущений, нет тяжести, нет радости. Есть безвременное Ничто.
Вот почему нельзя боятся смерти. Вот почему нельзя доверять суевериям лжецов. Мы чувствуем боль, мы живы, все в порядке. Пока мы чувствуем радость и мир, мы ещё и счастливы. Когда мы ничего не чувствуем, ни боли, ни радости, это и есть смерть, это и есть Ничто. «И тебе не запугать меня, жалкая иллюзия моего отравленного тела!.. тебе не запугать… я доберусь… я дойду до конца… без тебя!» — зарекался Магнус.
Но иллюзия, будто второе Я, по пятам гнала его. Она ластилась, прижималась, она питала его силой и страстью, она низводила его мысли к разврату и возвышала к глубокой привязанности. Ей было весело, ей было любопытно. Она впрыскивала яд, паучиха, властительница тенёт; её груди, как коварные хелицеры, её бедра, как брюхо. Тело Магнуса передвигалось по всем законам механики, но разум плохо управлял им. Он из последних сил боролся с её влюбленностью. И дева, не разделив влечение, мстила кошмарами…
Народный трибун стоит на башне. Полыхает Аргелайн, набегающие тучи оттесняют солнце, и морская вода превращается в разрушительное цунами. Плебеи умирают с патрициями, купцы с вьючными животными, женщины с мужчинами, а дети с родителями. Отчаявшиеся фанатики приносят в жертву выживших, волны стремительно приближаются. Скоро народный трибун гордо уйдет в Ничто вместе с народами Амфиктионии. С ним его воспитанник, Ги. Перед смертью он решил остаться с ним. Ему нечего боятся, ведь так? Так или нет?
Его пихают к остроконечным зубцам. Ему вонзают нож в спину. Верный Ги предательски подталкивает патрона, и с воплем «за что?» он падает с вершины, а она рушится под напором воды. Но — ужас не обрывается столкновением с землёй. Нечеловечески искривлённый, сломавший себе позвоночник, он умирает в полном одиночестве, его подхватывает волна, его желудок бухнет от жидкости, к нему не приходят видения загробного мира, его не существует на пиршестве богов. Ведь их нет… нет… нет!
Но если они есть? «Ты подумал об этом, мой любимый… ты подумал об этом…» — но ему не суждено возродиться, ему не суждено стать частью пантеона помощников Четверых или уйти к богу Старых Традиций, оголённый, бросивший тело посмертный заключённый, старая шлюха, не интересная никому, хохочущая от избытка горести, плачущая от недостатка боли.
Воистину, вот бы тогда подставить спину под шипастую плеть, вырвать ногти, раскрошить зубы! Вот бы расплавить ноги или сварить себя в чане! Вот бы проглотить раскалённое золото и вкусить плотские унижения, каких не вкусили и жертвы Николаса Безумного! Всё — и большее, и большее — только бы не оказаться в бесчувственной пустоте, вдали от того, что суеверные называют богами! Как можно желать адских мук так сильно?
