В запасе есть час или два — повезло, что не проспал. В городском шуме если засыпаешь, редко просыпаешься вовремя. Неурядицы на службе, бумаги, эдикты — всему этому магистр отдаёт себя в жертву, не оставляя на личную жизнь и свободной минутки, Сцевола не понаслышке знал, каково пробираться через тернии, проходя огонь, воду и песок… ему осталось пройти земную твердь, и тогда кто может усомниться, что его карьера удалась, а слава завоёвана потом и кровью?
Слава… карьера… для кого-то — движение вверх. У обычных людей они ассоциируются с лестницей, но лестницы ветшают и со временем превращаются в хлам. Зачем карабкаться на четвёртое Небо, если на Земле ярко горит Сердце Богов, оно в оковах аммолита, и ты достоин этого огня?
Потому он проснулся, хотя мог бы вздремнуть ещё. Потому настроил шкатулку, хотя пообещал не делать этого никогда. Наступает важный день и подходит назначенный час — неслышно, как осень, медленно, как зимние холода, и душа, бегущая по жилам, скреблась, бессильная от невозможности ускорить их.
Допив вино, он накинул на себя шерстяную тунику и, забрав свечу, спустился в экус[4] под хлябистый аккомпанемент. Прерванный кошмаром сон так и не вернулся, Сцевола подумал, что какая-нибудь книга должна вернуть ему успокоение или, во всяком случае, за её чтением он не заметит, как пролетит время.
Гостиная занимала почти весь нижний этаж. Её покрывал мягкий восточный ковёр, на себе держа, как гигант — падающее небо, мебель из чёрного дерева. Окна заслонили гардины, и Сцевола не видел, как ливень тарабанит окрестность особняка.
Поднеся свечу к книжной стойке, он наслаждался игрой света, вздрагивающего от его дыхания. На одной из полочек красовалась выцветшей обложкой «Риторика». В высшей школе ораторов, где будущий магистр, будучи студентом, познавал азы речевого искусства, их заставляли заучивать её. Кроме неё, трудов о политике и религиозных трактатов, домашняя библиотека включала подробную историю сенаторских родов Эфиланской Амфиктионии. Сцевола пролистал её, но, не дойдя и до Аквинтаров, вернул на полку — зачем читать то, что выучил на практике?
Все книжки, что были на полках, он уже перечитывал двадцать раз. Ну что же, не беда, есть и другие занятия, которыми можно скрасить наступающее утро.
Одним из любимейших его хобби была живопись — забава, которую, как говорят, придумали боги, чтобы выразить свою власть над материей. Открыв её не так давно, он написал много картин, выделяющихся красочными пейзажами, приводящих любознательного эстета в уголок застолья, аудиенции, или же бросающих его в яму судебных прений.
Но одну картину он так и не смог закончить — «Опалённая» должна была изображать девушку, привязанную к столбу и взирающую на небеса. Вокруг неё столпились люди. Хворост под её ногами горел. Площадь заливалась людскими голосами, точно как во сне Сцеволы смотрели на неё люди-без-глаз. Казалось бы, картина уже достойна покупателя, однако, не хватало некой важной детали… над этой суровой задачей Сцевола бился с прошлого года. Другие его картины содержали изюминки — где-то маленький огонёк, изрыгающий искрами угрозу пейзажу; где-то готовящийся заговор, где-то мимолетная улыбка судьи, безалаберного или купленного. Гай не мог понять, чего именно не хватает в «Опалённой», чтобы произведение выглядело полноценным.
Благодаря разгоревшимся светильникам гостиная посветлела. Он положил тарелку со свечой на столик у мольберта, взялся за кисть, обмакнул её щетину в краску и перемешал на палитре, избирая нужный цвет. На полотно ниспадал оранжево-желтый блик от подвесной лампы. Мольберт бросал тени на закрытое гардиной окно. Кисть сползла с багряного сгустка и, поднесённая к холсту, вывела кружок в верхней части. Нагое синее небо укрылось заходящим солнцем и розовыми полосками заката.
«Может ли закат быть изюминкой?»
Сцевола опустил голову и посмотрел под ноги, будто ответ сидел на мраморном полу, как провинившийся раб, согласный услужить господину. «Магнус сказал бы, что закат равен падению нравов… впрочем, какое падение, когда сожжение лишь оружие в руках правосудия?»
Самые страшные казни применимы к преступнику, ибо преступник потерял право быть человеком. Но изображать голую казнь на полотне — обыденно. Если бы магистр хотел донести истину, он бы устроил показательное представление со всем вытекающим. Его же занимали другие планы, другая цель. «Если однажды закончим, эта картина будет величайшим из Наших творений» — грезил Сцевола.
На голову навалились сомнения, закружились идеи, шаблонные и пустые. Взявшись за кисть и потратив целую каплю, он не сделал и шага навстречу искомой жилки — неутешительная мысль. С горем пополам он повторил заход, добавив к вопящим жителям неизвестного города буревестника.
Детали встраивались в сюжет, как в мозаику, но не доводили его до идеала. В конечном итоге Сцевола растерялся. В ответ на безысходность пришёл гнев и, запустив палитру в стенку, он уселся на кресло, наблюдая — с ношей досадной неудачи — как стекают краски.
