— Потому что у вас не будет детей… — метарасист обратился к Кратову. — Вам уже не так мало лет, любезный. Может быть, у вас есть дети?
— Нет, — покачал головой Кратов несколько обескураженно.
— И не будет. Вы слишком долго были вне Земли, чтобы думать о таких простых вещах, как семья. Вы слишком долго общались с чужиками. Инобытие отбило у вас охоту к продолжению рода, подавило самые естественные ваши инстинкты.
— Ну почему же… — Кратов начинал злиться, потому что понимал: он упустил инициативу в этом идиотском диспуте.
Рашида вдруг залилась обидным смехом.
— Спроси-ка, есть ли у него самого дети! — подначила она.
— Какое это имеет значение? — отмахнулся метарасист.
— Ещё и как имеет! Будь у вас дети, вы не валялись бы здесь, как экспонат Тауматеки, не втиснувшийся в экспозицию. Вы бы занимались их воспитанием.
— Благополучие расы важнее…
— Да вы просто болван! — воскликнула Рашида. — Разве можно с вами серьёзно спорить? Анастасьев вас не похвалит… А вот у нас будут дети, — объявила она. — Столько детей, сколько я захочу от этого мужчины. С которым вы никогда и ни в чём не сравнитесь… жалкий импотент.
— Рашуля, — сказал Кратов с укором. — Ты излишне раскована в своей аргументации…
— Но он же глаз не может оторвать от моих ног! — продолжала буйствовать женщина. — От его взглядов у меня останутся синяки на бёдрах! Он просто завидует тебе и таким, как ты. Потому что ты большой и сильный. Потому что ты повидал столько, сколько ему и не снилось, с его убогим воображением неудачника! Потому что тебя любят самые красивые женщины Галактики!
Метарасист вдруг просветлел.
— Но вы тоже не потеете, мадам! — сообщил он торжествующе.
— Зато вас можно выкручивать, как тряпку, — фыркнула Рашида. — Только это вам не поможет. Зорче глядите, сударь. Не то, не ровен час, проглядите, что ещё кто-нибудь вероломно не потеет втайне от вас… И, если уж на то пошло, не мадам, а мадемуазель! Идём, Кратов. Мне не стало весело. А я говорила, что люблю только радостные аттракционы.
— Хорошо, — сказал Кратов, вставая.
Метарасист проводил их тусклым взглядом.
— Мы победим, — выдавил он наконец, вскинул два растопыренных пальца и снова лёг, накрывшись шляпой.
— Что ты так набросилась на беднягу? — спросил Кратов, когда они отошли. — В конце концов, у него есть право на нелюбовь к инопланетянам, ко мне… даже к тебе!
— Да, это его право! Но как можно призывать к нелюбви других?! Я ещё поняла бы, увещевай он меня любить кого-то или что-то… но не наоборот! И потом, — фыркнула она, — ты, профессионал, специалист по уговорам, выглядел не слишком-то убедительно…
— Ты оказалась права, — вынужден был признать Кратов. — Я редко имел дело с фанатиками. И, как правило, дело завершалось потасовкой. Потому и фанатик, что не поддаётся уговорам… Но сегодня у меня нет настроения для рукопашной.
— Ещё бы! Ты просто прихлопнул бы этого сморчка!
— Ты несправедлива. Ты совершенно его не знаешь. Быть может, это добрый и душевный человек.
— Это импотент! — запротестовала Рашида. — Все фанатики — импотенты!
— Один мой знакомый называет себя фашистом. Хотя он, конечно же, никакой не фашист, а овощ с того же огорода. Просто ему отчего-то приглянулось это мерзкое слово… Это добрый и душевный человек, если его не задевать за больное.
— Вот-вот!
— И к тому же, у него куча детей от разных женщин.
— Ни за что не поверю!
— Ну так я вас познакомлю!
— И он сразу же начнёт на меня пялиться бараньим взглядом и тайком от тебя хватать за разные места… Всё бесполезно, такова природа фанатизма. Никто от хорошей жизни не станет делиться своей ненавистью с посторонними. Когда человек живёт плохо, он становится фанатиком. Когда народ живёт плохо, возникает фундаментализм. Но сейчас-то почти все живут хорошо!
— И какой же вывод?
— А такой, что у этого типа что-то неладно со здоровьем. И скорее всего — с эндокринной системой. Вот он и злится на всех. На тех голых девиц — что они могут себе позволить красиво лежать на травке голышом, но не захотят, чтобы он прилёг рядышком. На меня — что я одинаково хороша что нагая, что в одежде, — Кратов промычал нечто утвердительное, — но иду мимо него с тобой, а не мимо тебя с ним. На тебя — что ты не потеешь и плевать на него хотел… Но попробуй он публично ненавидеть окружающих, ему ненавязчиво предложат отдохнуть и полечиться. И уж никакого интереса к своей убогой персоне он не вызовет. Вот он и взъелся на инопланетян.
— Ну, инопланетянам и дела нет до его антипатий…
— Зато нам есть дело… То есть, конечно, нам с тобой как раз дела-то и нет. Но вдруг кто-нибудь да и обратит на него неравнодушное внимание…
— Поверхностно, — сказал Кратов. — Неосновательно. Ничего ты не понимаешь в хар-р-рошем, обстоятельном, замшелом фанатизме.
— Ты много понимаешь!
— Немного, — согласился он. — На эту тему недурно было бы побеседовать с покойным Олегом Ивановичем Пазуром. Это был настоящий фанатик, не чета нынешним…
— Он всех нас хотел похоронить тогда, — сказала Рашида с непонятной интонацией.
— И всё же ты пришла с ним проститься.
— И я его простила… Смотри-ка! — Рашида вдруг едко захихикала.
