В годину бедствий любовная страсть вспыхивает молниеносно, точно в поезде, летящем к обрыву. Истосковавшийся по женскому теплу, Блюм воспринял появление рядом с ним Мод как манну небесную и практически сразу потерял голову. Двух встреч оказалось довольно, чтобы отношения обрели вид устойчивой близости. Но Блюму вдруг, необычно и неожиданно, к его собственному удивлению, этого сделалось мало. Он захотел видеть и слышать ее чаще и чаще, постоянно. Оказалось, что, помимо внешнего очарования, девушка располагала двумя пленительными качествами: она была остроумна, и следовательно умна, и обладала умением тонко оттенять его превосходство без ущерба для собственной привлекательности. Несмотря на свой совсем не юный возраст и приличный авторитет в науке, Блюм сохранил удивительную житейскую инфантильность, и для Мод, приученной контролировать каждое свое и чужое движение, не составило труда сгладить некоторые бытовые шероховатости, заняв пустующее место любовницы и одновременно заботливой матери, в которой Блюм, очевидно, нуждался. Как-то незаметно жизнь его обрела равновесие и упорядоченность, а вместе с тем усилилась и зависимость от опытной, симпатичной подруги: ему это все более нравилось. Между тем Мод хоть и бывала у него довольно часто, но от предложения перебраться к нему мягко отказывалась, опасаясь, что тогда он перестанет собирать у себя своих коллег для полуночных споров вокруг проблем ядерной физики и работать с документами на дому.
Разумеется, гестапо проявило интерес к новой пассии Блюма. Запросили карточку учета в ячейке Кройцберг Службы народной благотворительности партийного округа гау Большой Берлин, где под именем Эрны Байбах была зарегистрирована Мод; она там, собственно, и подрабатывала в свободное время, распределяя вещи среди нуждающихся. В Бюро перемещенных лиц подняли запись о регистрации фрау Байбах в качестве беженки, в первых числах июня прибывшей в Берлин после разрушительной бомбардировки Лейпцига в мае. Пытались отыскать ее родственников, но, как выяснилось, они погибли в бомбоубежище во время налета. Пробили адрес проживания в Берлине — Майергассе, 7: там под именем Эрны Байбах Мод снимала комнату и время от времени ночевала. Поскольку Архив государственного учета в Лейпциге сильно пострадал и часть документов сгорела, удовлетворились выпиской из домового управления по месту фактического проживания фрау Байбах. В итоге все доступные документы были собраны, проштампованы и подшиты, и Блюму негласно дозволялось, при формальном контроле со стороны гестапо, встречаться с Эрной Байбах столько, сколько ему заблагорассудится. «Чудо-оружие? Чего там изобретать? Просто загляните в штаны этому парню! Думали, угомонился — и вот опять. Второй год бегаем за его бабами, как сутенеры, честное слово, — ворчал начальник службы безопасности группы Арденне, убирая в сейф досье Эрны Байбах. — Хорошо бы приглядеться к этой девице. В Целендор-фе два месяца назад застрелили нашего сотрудника, а он, между прочим, следил и за домом Блюма. Ну, да ладно, пока ограничимся тем, чего накопали».
В четверг, как было заведено, на ужин к Арденне в Лихтерфельде пригласили трех-четырех сотрудников лаборатории, из числа «любимчиков», включая Блюма. Обычно все были с супругами. Блюм, который всегда приходил один, на сей раз решил взять с собой Мод.
Когда ее представляли Арденне, тот, с интересом разглядывая лицо девушки, спросил:
— Вы немка?
— Да. У вас возникли сомнения?
С не меньшим любопытством Мод присматривалась к фон Арденне: молодой, высокий, с какой-то матёрой изысканностью в каждой мелочи, его вальяжные манеры очаровывали не меньше, чем неподдельное гостеприимство. Арденне усмехнулся:
— Боюсь, наши идиоты из «Лебенсборн» отказали бы вам в нордическом происхождении. У вас славянские черты, фройляйн. Прекрасные черты Настасьи Филипповны. Кто-то из ваших предков согрешил с чешкой. Или с поляком.
— Разве что в своем воображении, — мягко парировала Мод. — Настасья Филипповна дышит книжной пылью старого Петербурга. Можно вообразить все что угодно.
— О, вы знаете Достоевского! Похвально. В высшей степени! Фройляйн Эрна знает Достоевского. Великолепно!
Слышавшая их разговор супруга фон Арденне приблизилась к ним и, положив руку на широкое плечо мужа, улыбнулась Мод и вкрадчиво заметила:
— Дорогой, если бы ты всерьез занялся евгеникой, то, возможно, удивился бы идеально арийским черепом Эйзенхауэра. Это я к тому, что в учении о чистоте расы спрятана горькая ирония, о которой мы и не догадывались.
— Верно. Служить надобно не черепу, а идее. Вы согласны со мной, фройляйн?
— В подобных суждениях, господин Арденне, я полагаюсь на мнение моего мужчины, — ответила Мод, посмотрев на Блюма, который сразу расцвел.
— По правде говоря, я плохо разбираюсь в измерении черепов, — подхватил Блюм. — Мне ближе измерение изотопов.
— Отличный ответ, Оскар, — воскликнул фон Арденне. — Надо бы записать.
