Удар в старый китайский гонг, произведенный Арденне, призвал гостей усаживаться за стол. Слуги внесли суповые тарелки и медные кастрюли с бобовым айнтопфом — густым супом, заменяющим собой первое и второе блюдо, — а также несколько бутылок мозельского.
— Что ж, друзья мои, — торжественно произнес Арденне, — будем сохранять добрую немецкую традицию: «Все мы едим только то, что скромно сварено в одном горшке, и все мы едим из одного и того же горшка». Наполним бокалы и поблагодарим Господа Бога за счастливую возможность смотреть на мир через призму науки, которая спасает наш разум от разрушительного безумия, охватившего человечество. Аминь.
Только Беттина, жена Арденне, видела, что муж подавлен. Нет, внешне он был безупречен: шутил, подхватывал любой разговор, раздавал комплименты, поднимал тосты. Но утром они были на службе в маленькой кирхе на окраине Лихтерфельде. В своей проповеди пастор затронул тему расплаты, которая неожиданно произвела на Арденне ошеломляющее впечатление. «Нет греха оправданного, как нет судьбы безгрешной. В силах человеческих сдержать грех, не дать ему свершиться. Расплата будет по покаянию. Но покаяние без поступка есть тот же грех, причем тяжелее, ибо спасти душу свою доступно лишь смиренным недопущением зла не только в свое сердце, но и в душу ближнего своего. А в земной жизни все души — ближние». В словах пастора не было ничего выдающегося, он говорил то, что священники всех христианских конфессий твердят перед своей паствой ежедневно, да и Арденне особенно не прислушивался к проповеди — но что-то неуловимое, это «нет греха оправданного», тихий, убежденный голос дряхлого пастора, не допускающий тени сомнения, а после, словно рухнувшие со сводов, тревожные струи органа. Арденне вышел из кирхи в удрученном расположении духа. Не покидавшее его в последнее время гнетущее предчувствие близкой катастрофы и, как следствие, обесценивания труда всей его жизни, обострилось. Недавно он имел короткий разговор со Шпеером. Тот прямо сказал, что скоро с войной придется заканчивать, поскольку заводы по производству пороха и взрывчатых веществ разрушены, а возместить их потерю не представляется возможным. Одновременно со слухами об ужасном состоянии здоровья Гитлера, вплоть до нервных припадков, до него дошел свежий доклад Олендорфа, из которого следовало, что настроение населения неотвратимо ухудшается наряду с обвальным падением уровня достатка. При этом центрифуги Арденне денно и нощно нарабатывали обогащенный уран, и атомная бомба — он знал это доподлинно — при определенных условиях могла появиться уже в начале будущего года.
Но к этому моменту где будет находиться Германия? Кто воспользуется их достижениями? В чьих руках окажется новое супероружие, которому отдано столько сил?
Спустя час общение за столом высвободилось из пут вежливой сдержанности. Заговорили все разом, охотно и непринужденно. На таких посиделках, в присутствии посторонних, принято было тщательно избегать тем, связанных с работой лаборатории, поэтому всё вертелось вокруг вещей бытовых и мировоззренческих. Беттина рассказала Мод и супруге одного из физиков, как готовить имбирное печенье из муки пумперникель, что продают в жестяных банках, а мужчины, рассевшись перед камином вокруг коробки с гаванскими сигарами, расслабленно рассуждали об общественном прогрессе и влиянии на него различных социальных групп.
— И все-таки я настаиваю, что именно образованные, культурные люди должны составлять ядро нации, — говорил доктор Хегель, молодой, тучный парень с белыми, как лен, короткими волосами, разделенными пробором посредине. — Без этого мы не продвинемся ни на полшага к благополучию, о котором говорил фюрер. Мы даже войну не выиграем без развитых личностей, от которых зависят великие решения.
— А как же быть с остальными: пекарями, сапожниками, солдатами, медсестрами? — с вызовом возразил Блюм. — Какое место ты отводишь тем, кто называет себя народом?
— Вполне себе благородное место. Зачем пекарю или сапожнику думать о судьбе нации? Зачем? У них есть куча мелких забот. Задача благородного слоя — обеспечить им в полной мере возможность заниматься своими делами свободно и безмятежно. Напомню тебе слова Ницше: «Народ есть окольный путь природы, чтобы прийти к шести-семи великим личностям».
— Ты это серьезно? Ты правда думаешь, что такие вот интеллектуалы вытянут войну? Через месяц-другой от Берлина останется груда щебня! И все надежды — на наших зенитчиков и летчиков истребительной авиации, чтобы этого не произошло. Мне, например, глубоко плевать, читают ли они Гёте и Ницше перед очередным налетом. Важны их мастерство, выдержка и меткость. Много ли зависит от твоих образованных, культурных людей, когда рвутся бомбы и идет воздушный бой?
