Она не ела третьи сутки. Не выходила из дома. Дни напролет сидела на диване, забившись в угол, и гладила кота, которого откуда-то притащил Гесслиц. Она ждала. Вилли уехал. Да, уехал. Но почему он до сих пор не вернулся? Тысячи страхов острыми иглами осаждали ее сознание. Она устала. Боже, как же она устала. Ожидание превратилось для нее в почти физическое действие. Всеми силами своего измученного сердца она ждала Вилли, проживая каждый час как безнадежное движение в бесконечность.
Сон ее был забытьем, мертвым и кратким. Пробуждение вспыхивало как бьющий в глаза свет настольной лампы в кабинете следователя. Если бы было возможно, она не просыпалась бы до той минуты, когда в доме появится Вилли.
В предрассветных сумерках Нора отчетливо услышала резкий вой сирены воздушной тревоги. Она вздрогнула и проснулась. Одновременно ей показалось, что в дверь позвонили. Нора вскочила на ноги. Должно быть, это Вилли! Нора быстро натянула старую кофту и бросилась к выходу. На самом деле не было никакой воздушной тревоги, как не было и звонка в дверь: все это ей только почудилось, осталось иллюзией воспаленного сознания. Однако к тому моменту разум женщины до того спутался, что грань между явью и бредом совершенно растворилась.
Дрожащими руками Нора отперла замок, распахнула дверь — за порогом никого не было. Пустая лестничная клетка, укутанная темнотой. Разочарованная, она хотела уже закрыть дверь, как под ногами у нее проскочил кот и, выставив хвост трубой, устремился по лестнице вниз. Нора вскрикнула:
— Господи! Кот! Кот! Куда ты?
Всплеснув руками, она быстро переобулась и, не прикрыв за собой дверь, побежала вслед за котом.
На улице было еще темно, хотя небо уже просветлело. Моросил мелкий, еле заметный и оттого особенно выматывающий душу дождь, он тихо шелестел в мокрой траве.
Среди черных деревьев угадывалась дорожка с сидящим на ней котом, о чем можно было догадаться по сверкающим в темноте круглым глазам. Нора принялась осторожно, чтобы не спугнуть, приближаться к нему, ласково уговаривая его пойти к ней на руки. Однако, повертев головой, кот, не желая расставаться со свободой, решительно засеменил прочь со двора. Нора последовала за ним. Страхи незаметно отступили; лишь одно желание владело ею — получить обратно своего любимца.
Пробежав череду дворов, Нора оказалась на соседней улице, недавно подвергшейся бомбежке и наполовину засыпанной обломками разрушенных зданий. При свете костров в железных бочках десятки военнопленных вручную разбирали завалы. Нашивки «Ост» на черных дерюжных робах указывали на советское происхождение рабочей силы, и, значит, в применении мер воздействия с ней можно было не церемониться: от удара прикладом до пули.
Выскочив из двора, кот заметался и ринулся в глубь развалин. Нора сама не заметила, как очутилась практически среди остарбайтеров. В темноте утомленные ночной вахтой охранники также не обратили внимания на странную фигуру, возникшую вблизи их работ.
Отчаянно щурясь, Нора выискивала в развалинах пушистый хвост, не видя ничего вокруг себя. В этот момент, увидев, что кто-то из «остов» позволил себе присесть, почти уже заснувший шарфюрер вскочил и резким голосом рявкнул:
— Встать, собака!
В холодном воздухе его крик разнесся усиленным эхом. В мозгу Норы, которая карабкалась по грудам обломков, словно взорвалась граната. Она пронзительно вскрикнула и, заломив руки за голову, в ужасе бросилась в сторону.
Шарфюрер повернулся на звук голоса. Увидел какую-то тень и, не раздумывая, дал очередь из автомата по удаляющейся фигуре. Нора упала бесшумно. Охранникам понадобилось какое-то время, чтобы отыскать ее маленькое, похожее на спутанный комок ткани, тело среди груды камней.
Именно в эту минуту поезд из Цюриха, в котором ехал Гесслиц, пересекал границу Берлина.
Ровно в половине шестого утра поезд Цюрих—Бер-лин прибыл на Силезский вокзал. В пути Гесслиц то и дело улыбался, вспоминая отель и спускающегося по лестнице Франса. Полчаса он ждал, когда пустят первый автобус. Еще сорок минут (со всеми объездами пострадавщих от бомбежки кварталов) понадобилось, чтобы добраться до Кройцберга, где располагался его дом.
Гесслиц старался не торопиться и все-таки спешил. Он шел домой, предвкушая, как обрадуется Нора, когда на цыпочках он проберется в спальню и разбудит ее поцелуем в щеку, уколов усами ее нежную кожу. Он даже хмыкал от удовольствия, думая об этом. В сумке Гесслиц нес банку кофе, шоколад и песочные пирожные, купленные им на вокзале в Цюрихе.
Поднявшись на свой этаж, он с удивлением, переходящим в нарастающую тревогу, обнаружил, что дверь в их квартиру открыта, а Норы внутри нет. Он постучал соседям: нет, никто ее не видел. Тогда он выбежал на улицу. Людей снаружи было мало. На все расспросы ему отвечали отрицательным покачиванием головы: никого похожего на Нору они не встречали.
Гесслиц обшарил все дворы вокруг, забрался даже в подвал и, наконец, через дальнюю арку вышел на улицу, где остарбайтеры по-прежнему разбирали завалы.
