Уже рассвело. Дождь перестал. Сквозь матовую пелену тускло просвечивало восходящее солнце. Несмотря на гулкий стук камней, убираемых с дороги, стояла какая-то ненормальная тишина. Вдалеке несколько охранников сбились в кучу, курили, о чем-то неслышно переговаривались.
Поначалу Гесслиц пошел в противоположную сторону. Дошел до перекрестка. Но там во все стороны было пустынно. Встревоженный, он пару раз крикнул: «Нора!» Потом решил вернуться назад и поговорить с охранниками. Возможно, кто-то из них ее видел?
Тяжело припадая на покалеченную ногу, он почти бежал по заваленной обломками улице. На лбу выступил пот, волосы спутались. Он ослабил узел галстука. Ботинок ступил на осколок кирпича, нога поехала, и Гесслиц, потеряв равновесие, рухнул на камни — но сразу же, хоть и с большим усилием, поднялся. Рукав пиджака треснул, обнажив окровавленное плечо. Гесслиц этого даже не заметил. Сердце в груди колотилось с какой-то рваной обреченностью. Надо было торопиться, поскольку оно могло попросту разорваться от навалившейся тоски.
И тут он увидел Нору.
Сперва он увидел колени, худые колени в серых чулках, остро торчащие из камней. Неуверенно приблизившись, он разглядел ткань — мелкий рисунок на синем фоне, — из которой было сшито ее платье.
Гесслиц застыл на месте, не находя в себе мужества сделать еще один шаг.
Охранники, обратив на него внимание, прервали разговоры и, помедлив, направились в его сторону. Гесслиц придвинулся на полшага, так что ему стал виден тонкий профиль покрытого уже желтоватой бледностью любимого лица. Плечи его обмякли. Для него, старого быка, все окончательно прояснилось.
— Эй, — обратился к нему белобрысый шуцман, — знаете ее?
Гесслиц не ответил.
— Откуда она взялась? — продолжил шуцман. — Нам бы света побольше. Темнота — глаз выколи. Думали, кто-то из «остов» сбежал. Вот Курт и пульнул наобум лазаря, — прибавил он, указывая на шарфю-рера. — А там эта баба.
От ошеломленного шарфюрера, обмякшего, точно марионетка, Гесслица отрывали четверо. Одновременно на улицу вывернул черный «Опель» с полицейской сиреной. Оттуда выскочили криповцы, вызванные сюда, чтобы оформить происшествие, и присединились к разнимающим. В конце концов крепкий удар прикладом винтовки сбил Гесслица с ног. Охранники хотели уже размять ноги, как вдруг один из криповцев закричал:
— Стойте! Это же Вилли Гесслиц! Криминальрат! Это наш! Вилли, ты спятил, что ли, Вилли? Что это с ним?
Спустя четверть часа, отдышавшись, Гесслиц, не проронив ни слова, прошел мимо шарфюрера, который, сидя на земле, корчился, пытаясь или проглотить, или выплюнуть засевшие в глотке собственные зубы. Своими огромными руками Гесслиц сграбастал легкое тело Норы и, грузно хромая, понес его домой.
— Даже протокол не составили, — развел руками инспектор.
— Как твоя рана?
— До свадьбы заживет.
— До свадьбы? У тебя будет свадьба?
— Когда-нибудь обязательно будет, — улыбнулся Чуешев. — Да это поговорка такая русская.
— Забавно. Англичане в таких случаях говорят: it will heal before you know it — заживет быстрее, чем заметишь. Слишком пресно, да?
«Дворники» размеренно сбивали тянущиеся по ветровому стеклу струйки дождя. В глухом переулке серую машину Хартмана не сразу заметишь. Чуешев разместился позади. Сидевший за рулем Хартман разговаривал с ним, глядя в зеркало заднего вида. В глазах у него от радости, что связь со своими наконец-то установлена, то и дело возникало почти нежное выражение.
— Я так понимаю, доверие Центра к моей персоне сильно подорвано?
Чуешев задумчиво потер подбородок и ответил:
— Очевидно, контакты с гестапо всегда вызывают сомнение. Это законная практика. А в твоей ситуации всё и того сложнее. Но в Центре работают умные люди. Они способны отличить белое от черного.
— Ты уже сообщил?
— Пока нет. Но скоро сообщу. Как бы там ни было, надо продумать всю схему взаимодействия. Ты подключил американцев?
— Готов подключить. Если я этого не сделаю, то они подключатся сами. И не факт, что к моему каналу. Тогда ход их переговоров мы контролировать не будем. А они неизбежны.
— Этот твой человек из УСС, он сразу проявил интерес?
— Сразу. — Хартман немного опустил стекло и стряхнул пепел с сигареты наружу. — Покажи мне разведчика, который не сделает стойку на запах урановой бомбы? Она воняет все сильнее. Сейчас это единственное предложение сатаны, от которого невозможно отказаться. Но, думаю, они будут проверять.
— Хорошо. Тут есть время сориентироваться. А шведы?
— Хотят получить джокер для послевоенной игры. Конечно, им придется делиться с союзниками, но делиться — не значит отдать. Меня, по правде сказать, больше волнует Гелариус. За ним кто-то стоит. Кто-то сильный. Вот он может сломать всю игру.
— Если уже не сломал.
— Нет, Гелариусу, политическому эмигранту, надо прийти с чем-то весомым. И пока он этого не получит, отношения с хозяином будут на «вы». Маловероятно, чтобы он выдал источник прежде, чем получит материал для торга. Кстати, первый отчет я должен предоставить ему через неделю.
— Иначе?
