Он вынул обойму. Она была пуста. Гелариус оттянул затвор, из ствола выскочил последний патрон. Трясущимися руками он подобрал его с пола и вернул в ствол.
По худым щекам неудержимо заструились слезы.
— Господи, — почти рыдая, завыл он, — как жить
хочется... как жить хочется... Какая жизнь была, Господи...
Начал истово креститься, но внезапно замер, удивленно глядя на свои пальцы.
— А как это? — пролепетал он растерянно. — В какую сторону?.. Пальцев. Сколько пальцев?.. Не знаю. Не помню.
Сотрясающееся дуло уткнулось ему в висок.
Головорезы Шольца ждали, когда тот из них, что был снаружи, принесет из гаража ломик. Бритый гестаповец взвесил его на руке, встал сбоку, приспособил к косяку.
В подсобке глухо грохнул выстрел.
Когда всё кончилось, Шольц вылез из машины и неспешно направился к дому. Он не стал заходить внутрь. Стоя в дверях, оглядел место происшествия, задержал взгляд на женщине, корчившейся на полу в коридоре. Повернулся и, прежде чем уйти, бросил:
— Помогите ей, идиоты.
Черный коридор, утекающий вглубь, зиял перед его глазами. Он пялился в него и не видел ни зги. Но он все равно пялился, стараясь различить в кромешной тьме хоть какое-то очертание жизни, словно в его мраке таилось нечто важное, опасное и притягательное. Чернота эта странным образом манила его, он не мог оторвать глаз от ее бестелесной глубины, она вливалась в него, точно яд, парализуя, и гипнотизируя, и обнадеживая обещанием какой-то неведомой тишины.
Майер не спал пятую ночь. На полу возле кровати валялась опустошенная упаковка первитина — амфетамина доблести, применяемого в войсках для поднятия боевого духа. В последнее время, чтобы унять головную боль, одной таблетки ему уже не хватало.
Он чувствовал, что из тьмы коридора кто-то или что-то внимательно глядит на него. Майер зажал в зубах горящую папиросу, поднял руку к спинке кровати, на углу которой висела кобура, расстегнул ее, вынул оттуда парабеллум и медленно направил его дуло в центр черной бездны.
Раздался звонкий щелчок. Лежавшая на боку женщина вздрогнула и, не повернувшись, сонным голосом спросила:
— Что это, выстрел?
Майер уронил руку с пистолетом, другой взял изо рта папиросу и через ноздри выпустил дым.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Жюли, — ответила женщина.
— Жюли. Француженка?
— Бельгийка.
— Одно и то же. Все француженки шлюхи. Зачем ты здесь?
— Вы сами меня пригласили.
— Пригласил, — хмыкнул Майер. — Купил. Взял напрокат.
— Ну, да.
— Я спрашиваю, зачем ты приперлась в Берлин?
— Меня вывезли офицеры.
— Конечно, нам тут своих сук не хватает.
— Я просила их оставить меня в Льеже.
— Надо было не просить. Надо было стрелять, жечь, грызть зубами.
— Что я могла?
— Ты могла откусить хоть один чертов немецкий половой член, дура!
— О, господи...
Майер пнул ее ногой:
— Собирай свое барахло — и пошла отсюда.
Женщина скатилась с кровати и, не успев до конца одеться, выскочила из комнаты.
Спустя полчаса Майер распахнул шторы. Солнечный свет ворвался в прокуренную комнату, как вода из прорванной плотины. Майер резко закрыл ладонью глаза и отвернулся. Ему захотелось немедленно вернуться в темноту, забиться в угол, крепко закрыть глаза и ни о чем не думать. Но он поборол в себе это искушение.
Накануне отъезда из Цюриха он, набравшись решимости, попытался заговорить с администраторшей, которая ему нравилась. «Вам не кажется, мадам, что вечер располагает к некоторой. некоторому.» Запутавшись, он умолк. А она, окатив его равнодушным взглядом, холодно поинтересовалась: «Месье желает ключи?» Получив отрицательный ответ, девушка изящно развернулась и исчезла в служебной комнате. Майер почувствовал себя уличным котом, сунувшим нос в теплый, чужой дом.
Он вернулся из Швейцарии и двое суток дожидался, когда его вызовет Шелленберг, который срочно улетел на совещание к Гитлеру в «Вольфшанце». Сегодня в одиннадцать Шелленберг назначил встречу в Панкове на конспиративной квартире, расположенной на седьмом этаже доходного дома.
Когда глаза попривыкли к яркому свету, Майер окинул равнодушным взором панцири выцветших крыш, перемежаемые зелено-медными шпилями церквей. Мир выглядел пустым и бесполезным. Вдали, на фоне беспечных кудряшек облаков, черной стаей кружили вороны. Никакие бомбежки не могли прогнать их из города. Солнцу было все равно, куда светить: на сияющие альпийские вершины или на разворошенный человеческий муравейник с тошнотворным запахом разбитой канализации.
В Швейцарии было еще хуже — от непотребства внешнего благополучия. Майеру казалось подлостью жить вот так — легко и безоглядно, тогда как Германия истекала кровью в сжимающихся щупальцах беспощадного врага. Его буквально трясло от вида сытых, спокойных физиономий в мирных цюрихских кафешантанах с их напомаженными певичками, джазующими биг-бендами и расслабленным юмором пресыщенных комиков. Какого черта эти немцы не идут в бой? Будь его воля, он бы содрал этот флер благополучия с помощью пары штиль-хандгранат, и ничто в нем не дрогнуло бы.
