После марша пленных немцев по московским улицам, после исчезновения маскировки с главных зданий, после победных салютов и новых станций метро город как будто растерялся, оказавшись между войной с ее бомбежками, боями и похоронками и надеждой на новую, почти уже мирную жизнь. С одной стороны, стали открываться рестораны, где подтянутые офицеры заказывали вальс-бостон, чтобы пригласить на танец приглянувшуюся барышню; ожили парки, распахнули двери музеи; театры начали радовать премьерами; с крыш убрали зенитки; откуда-то вернулись кошки; в магазинах МОГИЗа появилась художественная литература — Толстой, Некрасов, Шолохов, недавно выпущенные Госпо-литиздатом «Записки Дениса Давыдова»; там и тут стал возникать недостаток воды из-за того, что заработали наконец заводы; на площадях — стихийные танцы, во дворах — накрытые столы; на Кузнецком открылся Дом моделей, где лучшие художники разрабатывали новые фасоны одежды и отправляли лекала на швейные фабрики, обязанные теперь производить продукцию не только по собственным заготовкам, но и по рекомендациям модных специалистов. С другой стороны — подростковый бандитизм; налетчики, обносившие не только магазины, но и квартиры зажиточных граждан, прижали уши лишь после грандиозного милицейского «шмона» на Тишинском рынке; ходили слухи, что появились какие-то лимитные книжки на приобретение дефицитных вещей и спецмагазины для счастливых получателей «усиленных» пайков, включавших мясо и рыбу общим весом 2 килограмма 200 граммов; улицы были переполнены изуродованными инвалидами, попрошайками и «контужеными» — озлобленными психами («Три танкиста выпили по триста, закусили тухлой колбасой!»), от которых можно было ожидать всего, вплоть до убийства; барахолки, рынки, спекулянты; за 500 рублей можно было купить пистолет; распоясались охотники за продуктовыми карточками.
Новая жизнь, новые заботы. Опережая события, люди прощались с войной, будто победа уже состоялась где-то там, в далекой, проклятой Германии. И только калеки да отпускники в застиранных гимнастерках, с вещмешками и табельным оружием, всем своим видом сурово указывали, что это не так.
Ванин с супругой сели в отгороженной зоне амфитеатра, совсем близко к сцене, на которой выделывали «комаринского» краснощекие плясуньи, изображавшие и девушек, и парней.
— Когда будет Утесов? — тихонько спросил Ванин.
Жена заглянула в программку, отпечатанную на грубой упаковочной бумаге.
— Во втором отделении. А сейчас Райкин. Представляешь? Обожаю Райкина.
Танец закончился. Зал взорвался аплодисментами.
— Товарищ комиссар, а товарищ комиссар, — послышался за спиной жаркий шепот Валюшкина.
— Чего тебе? — обернулся Ванин.
— Вас к телефону зовут.
Пригнувшись, Ванин выбрался в фойе.
— Куда? — сухо спросил он.
— Идемте, я провожу, — по-прежнему шепотом сказал Валюшкин.
Быстрым шагом они направились к кабинету директора. Ванин искоса взглянул на Валюшкина, который с недавнего времени стал носить усы.
— Сбрей, — бросил Ванин. — Усы должны улыбаться. А у тебя висят, как у тюленя.
Директор топтался возле дверей своего кабинета. Завидев комиссара, он услужливо пригласил его войти и заботливо прикрыл за ним дверь, оставшись снаружи.
На столе директора стоял телефон. Трубка лежала рядом. Ванин подошел к столу и взял ее.
— Слушаю, — сказал он.
На другом конце усталый голос коротко доложил:
— Пришло. Открыли.
— Вызовите Овакимяна и Короткова. Сейчас буду.
Ванин повесил трубку, вышел из кабинета и подозвал Валюшкина.
— Отвезешь меня на работу, вернешься за женой и доставишь ее домой.
— А как же концерт, Пал Михалыч? — удивился Валюшкин. — В кои-то веки. Тут акробаты, Русланова, Райкин. Утесов живьем!
— Разговорчики! — цыкнул на него Ванин. — Делай, что сказано.
— А жена?
— Вот будешь забирать и всё ей объяснишь.
Валюшкин осуждающе покачал головой, но ничего не сказал.
Позади кабинета Ванина располагалась небольшая комната отдыха, состоявшая из трех кресел, журнального стола, торшера и книжного шкафа. Там они и собрались: Коротков, Овакимян и Ванин. На стол легла шифровка Дальвига.
— Из Магдебурга отправил, — сказал Коротков. — Через Берн. Оттого и задержка.
Закурили. Дым потянулся к вытяжке.
— Всё, — сказал Ванин. — Замкнули. Теперь дело за Дальвигом.
— М-да, — Овакимян почесал подбородок, — Арденне — это серьезно. По центрифугам бы пройтись. Вот его сильное место.
— Выходит, в Берлине — Арденне, в Цюрихе — Баварец. Такая, выходит, комбинация.
— С Баварцем поаккуратнее, — заметил Коротков.
— Да я понимаю, — кивнул Ванин. — Было бы болото, а черти найдутся. Но если кто-нибудь предложит его закрыть, подам в отставку. Чуешев, между прочим, полностью за Баварца. Парень целый год
держался без связи. Был ранен. Выжил. Да его наградить надо!
Секретарь принес кофе и удалился.
— Так что, Павел Михайлович, начинаем игру с Арденне?
— Начинаем, Гайк Бадалович, — сказал Ванин. — Как говорят французы, les Paris sont faits. Теперь по ниточке, по тонкой проволоке идти будем. Надо все повороты продумать и с Арденне, и с Баварцем. Давайте — по полочкам всё, как в аптеке.
