— Но он не умеет ею распорядиться, — возразил Шелленберг. — Дивизию «Бранденбург» бросают в бой как обычное воинское соединение. Вмешайтесь, рейхсфюрер.
Гиммлер задумчиво постучал ногтем указательного пальца по передним зубам.
— Вы на верном пути, Шелленберг. Вся военная разведка представляет собой дублирующий орган СС. Смысла в ней мало. Настало время предельной концентрации физических и моральных сил. Только крепкий кулак сможет противостоять натиску врага. Ведомство Канариса решительно обветшало. Мы вдохнем в него дух СС.
Мысленно Шелленберг поморщился от барабанных фраз, указывающих не столько на решимость, сколько на растерянность перед надвигающейся угрозой. Он посчитал, что сейчас самое время перейти к делу, которое привело его в Посессерм.
— Вы помните, я вам говорил, рейхсфюрер, о предложении СИС продолжить разговор, прерванный прошлым летом, — осторожно начал Шеллен-берг.
— Ах, вы об этом, — флегматично фыркнул Гиммлер. — Я мог бы догадаться.
— Позволю себе напомнить, что, проанализировав наше положение, мы согласились с целесообразностью принять это предложение.
— И что же?
— Прошло два месяца. Мы молчим, рейхсфюрер.
— Вы знаете мою позицию. Через две недели пройдет испытание установки Гейзенберга. Взорвем ее и после посмотрим. Если рейх получит эту бомбу, не понадобятся никакие переговоры.
— Но согласитесь, нам надо быть готовыми к любому развитию событий, — мягко возразил Шел-ленберг. — Самое дорогое, что сейчас есть, — время. Начав разговор с англичанами, мы получим резерв времени. И распорядимся им по своему усмотрению.
— Вы готовы рисковать головой, Шелленберг? — резко оборвал его Гиммлер.
— Только ради спасения Германии.
— Будьте скромнее. Не ассоциируйте свою голову с Германией.
— О своей голове я даже не думал, рейхсфюрер.
Гиммлер поерзал в кресле. Сменил позу, положил ногу на ногу.
— Не знаю, Вальтер, по-моему, это слишком рискованная игра.
— Видите ли, рейхсфюрер, — Шелленберг машинально вынул и сразу убрал обратно в карман пачку сигарет, — с каждым днем у нас остается меньше возможностей быть услышанными. В ближайшее время, вероятнее всего в июне, на севере Франции союзники начнут наступление, и мы окажемся зажатыми между двух фронтов. С нашим стремительно тающим потенциалом сколько мы сможем продержаться? При этом ни Черчилль, ни Рузвельт не горят желанием вести диалог с Германией, тем более — с нами.
— А чем мы хуже какого-нибудь Канариса?
— Буду с вами предельно откровенен. Они не простят СС лагерей и решения еврейского вопроса в том виде, в каком мы его осуществляем. У них идея — судить.
На последних словах Гиммлер вскочил и стал кружить по кабинету, размахивая руками. Он был в гневе.
— Вот это мне нравится! — вскрикнул он. — Нас собираются судить! Кто? Кто собирается нас судить? Англичане? Уж не те ли самые англичане, которые перебили всех индейцев на континенте, захватили их земли, после чего назвали себя американцами и объявили благочестие высшей добродетелью? В Тасмании они подчистую истребили племена дикарей! А буры? Почему никто не говорит о бурах? Двести тысяч женщин и детей согнали в лагеря и уморили голодом! Эти англичане собрались нас судить? А почему не поляки с кучей трупов русских военнопленных в своих лагерях? Мы не забыли им резню мирных немцев в Бромберге! Может, еще и французы, которые устроили такую бойню в Алжире, что волосы встают дыбом? Вы знаете, что они вытворяли? Они наполняли людей водой и прыгали на них, чтобы вода вышла изо всех отверстий. А еще сажали на стекло, снимали скальпы, катали по ковру из шипов. Вот чем они занимались! Да уж если на то пошло, это мы должны устроить им суд! — Внезапно он успокоился, точно сдулся, и сел за стол. — Им не нравятся наши исправительные лагеря. Евреи, между прочим, живут в них на всем готовом. Их кормят, им выдают одежду. Мы над ними не измываемся просто так, как французы над алжирцами. Если бы не упорство фюрера, я дал бы им работать. Мне никогда не нравилась программа уничтожения еврейского народа. Помните, мы были готовы отдать их любой стране, которая пожелает их принять. Отказали все! Англия, Франция, Бельгия, США, Австралия! Все! Поляки запретили въезд евреям с польскими паспортами! А Бонне? Предложил рассмотреть меры для предотвращения их прибытия во Францию! Тогда мы захотели переселить их всех на Мадагаскар. Но фюрер был неумолим. Он сделал свои выводы, к которым его подвели все эти праведники. Нет, мы не лучше — но и не хуже их. Мне не в чем оправдываться. Я солдат, и приказ для меня не пустой звук.
— Вы правы, рейхсфюрер, — согласился Шеллен-берг. — Но ни один вор не станет ловить себя за руку. А вот заклеймить другого, чтобы отвести от себя…
Гиммлер отрицательно покачал головой:
— Нет, Шелленберг, нет, нет. Воздержимся пока от ваших контактов. Слишком рискованно. Слишком преждевременно. Не всё потеряно, не всё. Вчера наша авиация нанесла грандиозный удар по Лондону. Послушаем Гейзенберга. Сделаем выводы. Я приказываю остановиться.
Зазвонил телефон. Гиммлер снял трубку. Лицо его просветлело.
