— Я ждал вас к вечеру, — воскликнул Гейзенберг. — Идемте, я покажу вам чудо.
И он увлек Шелленберга на пятиметровую глубину. Пройдя комнату администрации с заваленными бумагами столами, чертежными кульманами и блоками управления по стенам, они спустились еще ниже и оказались в тускло освещенном коридоре.
— Там у нас тяжеловодный котел монтируют, — махнул рукой в сторону уходящей вниз лестницы Гейзенберг. — Вы его уже видели. Скоро закончим. А там, идемте.
Пока они шли по коридору, Гейзенберг возбужденно говорил:
— Понимаете, это прорыв! Беспрецедентный прорыв в ядерной физике! По сути, мы на пороге полного укрощения цепной реакции, образно выражаясь! — Он даже рассмеялся.
В неуютном, холодном боксе, отделенном от лаборатории двухметровой железобетонной стеной, за столом сидел и что-то писал молодой человек в очках с широкими линзами и в клетчатом английском пиджаке. При появлении Шелленберга он вскочил, опрокинув стул, и замер в неловкой позе, явно не зная, куда девать руки.
— Багге, — представил его Гейзенберг, поднимая стул. — Эрих Багге. Вы не знакомы?
Шелленберг пожал Багге руку.
— Я о вас много слышал.
— Спасибо, — почему-то выпалил Багге и окончательно смешался. — То есть я.
Гейзенберг подвел Шелленберга к маленькому окну со свинцовым стеклом, в мутных разводах которого просматривалось довольно громоздкое сооружение, напоминавшее спину кита.
— Вот смотрите, знаменитый изотопный шлюз, плод научной мысли нашего Эриха. В этом герметичном кожухе вращается ротор… Давай-ка, Эрих, расскажи сам.
— Ротор. — повторил Багге и, заикаясь, продолжил, как на экзамене. — В него подается гексафторид урана. За счет центробежной силы газ разделяется на тяжелую и легкую фракции, которые группируются в разных зонах ротора. Вот. Они разбегаются в разные стороны, как одноименные полюса магнита, и группируются в двух заборниках. В нижний попадает обедненная смесь, а в верхний — смесь с концентрацией атомов урана-235. Потом ее пропускают через систему вращающихся конусовидных заслонок. Скорость вращения подбирается так, чтобы более легкие изотопы урана-235 успели проскочить в отстойник, а оставшиеся после разделения изотопы урана-238 — нет.
Багге умолк. Шелленберг извлек из кармана носовой платок и высморкался.
— Так, — сказал он. — И что?
— Как что? — изумился Гейзенберг. — На выходе получается обогащенный уран-235! Понимаете? Полтора года мы не могли завести эту машину. И вот завели! Подобрали оптимальную скорость! Да ведь этим целый город можно отапливать!
— И сколько урана она может, м-м-м, извлечь? — спросил Шелленберг у Багге.
— Производительность, конечно, невелика — пара граммов за сутки. Но если десятки таких устройств соединить в каскад, то наработка урана возрастет в разы, если не на порядок.
— Понятно. — Шелленберг почувствовал, что, того и гляди, чихнет. — Пойдемте куда-нибудь, где потеплее, Вернер. А вас, Багге, ждет поощрение от фюрера.
В камине директорского кабинета тлел огонь. Шелленберг плюхнулся в кресло перед ним, вытянул ноги и длинной кочергой поворошил угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветив затененное помещение.
— Отопить город — это, конечно, хорошо. А в военном, что дает в военном плане? — спросил он у Гейзенберга, который нервно расхаживал по кабинету.
— В военном. — потускневшим голосом отозвался Гейзенберг. — В военном плане на выходе получается оружейный уран, годный для заряда урановой бомбы. Конечно, его еще нужно наработать в достаточном количестве, но это уже дело техники. Для нас, физиков, все перешло в завершающую стадию. Через десять дней взорвем установку под Гомелем, сами всё увидите. Возьмем ли мы схему Багге или ультрацентрифуги Арденне, предпочтем выработку урана или плутония — принципиально вопрос решен. Больше урановой руды — больше 235-го — быстрее бомба. Организационно мы движемся в разных направлениях одновременно, не мешая друг другу, вам это хорошо известно.
— И каковы сроки?
Гейзенберг присел на подлокотник кресла напротив.
— В такой обстановке, в какой мы работаем, постоянные бомбежки, налеты все чаще, все разрушительнее. Люди трудятся круглосуточно, и все равно, задержки с подвозом необходимых материалов, трагедии в семьях. И потом, нам приходится постоянно переезжать. А это значит — разбирать аппараты, грузить, перевозить, монтировать заново. Последовательность процесса нарушена, и все приходится начинать сначала.
— И все-таки, Вернер?
— Но как я могу сказать?.. При таких обстоятельствах, если мы получим условия, пригодные для спокойной работы, возможно, год. Да, год, пожалуй. Может, меньше. Теперь многое зависит от схемы детонации, от способа доставки. А это уже не наше дело.
— Год — это много. Год не устроит фюрера.
— Но что я могу сделать? Силы природы имеют свои законы.
— Придется заставить их поторопиться. Вы великий физик, на вас все надежды.
— Не надо лести. Боте, Ган, Арденне — имена не менее звонкие.
— Бомбардировщик, — резко сменил тему Шел-ленберг. — Каким вы видите бомбардировщик?
