— Бывало времечко, в «Адлоне» я омары кушал. С белым мозельским и девочкой на подхвате. — Серое лицо Фрица сморщилось в сладкой гримасе. — А теперь вот в гадюшнике с тобой пиво пью. Падение. Я мирный человек, Вилли. Мне не нужны проблемы. Ты же знаешь, замкнутое пространство вызывает во мне душевное страдание. Добро я помню: ты меня не упёк в тридцать девятом, я тебя не подставил в сороковом. — Он достал из кармана длинную дорогую сигару, понюхал ее, откусил и выплюнул кончик и неторопливо раскурил. — Что нам делить? Не первый год на одной грядке копаем, пора уже и привыкнуть. «Крысой» я не был, а что, куда — то не мое собачье дело. Ведь ты такой же, как мы, Вилли. У барыг колбасу тягаешь и не морщишься.
— Послушай, Сизый, — перебил его Гесслиц (он перегнулся через стол, вынул сигару изо рта Фрица, пламенем зажигалки опалил мокрый конец и, затянувшись, сунул ее себе в зубы), — я не брататься с тобой пришел. Да и грядки у нас разные. И пока ты мне тут заливаешь про омары и белое вино, часики тикают все быстрее. — Он достал из бумажника оттиск отпечатков пальцев и выложил его перед Сизым. — Твои?
Сизый Фриц послюнявил палец, провел им по подошве своей испачканной копотью туфли, приложил его к пустому месту на оттиске, внимательно сравнил отпечатки и лишь тогда ответил:
— Ну, похоже, что мои.
— Знаешь, откуда?
Фриц недоуменно выгнул пальцы на руках. Гесслиц со вздохом забрал карточку.
— Эти, — он ткнул в отпечатки, — квартира инженера Штудница на Фридрихштрассе. Коллекция часов, золото, костюмы. А эти — Кулергассе, пятого мая, квартира Герсдорфов. Жаль, они не спустились в бомбоубежище. Это стоило им жизни.
— Э-э-э, нет, — поспешно замотал головой Фриц, — тут перегиб. Фридрихштрассе — ладно, пусть, мое, каюсь. Но Кулергассе! Ты меня знаешь, Вилли. Я вор. Вор! Но не убийца. В биографии Фрица Краубе нет ни одного трупа.
— А какая разница? — Гесслиц разом допил пиво. — Кому до этого есть дело? Кроме меня, конечно. Грабежи были? Были. Твои — были? Были. Это даже не лагерь, Сизый, это гильотина.
— Я не знаю, кто поработал на Кулергассе. Это не наши.
— Ваши, не ваши — кто станет разбираться? Как запишем, так и будет. Грабежи во время налетов — гиблое дело, тухлое. Небе разрешил мочить вас без суда и следствия.
— Да чего ты, Вилли, в самом деле? Я ж мирный человек.
— Мирный? А зачем пистолет таскаешь?
— Какой пистолет?
— А вон тот, что в кармане. Отвисает.
— Ах, этот? — Брови Сизого простодушно взметнулись кверху. — Так это ж подарок. Друзья подарили. Время-то военное. Бандитов, сам знаешь, сколько развелось.
— Знаю. Много. Ну-ка покажи.
— А чего на него смотреть? Люди же кругом.
— Покажи, покажи.
— Ну, ладно, вот, гляди.
Оглянувшись по сторонам, Фриц выложил на стол маузер М с отделанной роговой костью рукояткой, к которой была прикреплена табличка с памятной надписью. Гесслиц взял его в руку и прочитал — «Дорогому Сизому от верных партнеров».
— Сентиментальный вы народец, блатные, — хмыкнул Гесслиц. — Дай пострелять.
— Ты чего, не настрелялся, что ли?
— Ну, из такого не доводилось. — Гесслиц сунул пистолет в боковой карман. — Пусть у меня побудет пока. Заодно и проверю, не из этого ли ствола убили Герсдорфов.
Повисла угрюмая пауза. Наконец Сизый не выдержал:
— Чего ты хочешь?
Гесслиц ответил не сразу. Пыхнул зажатой в углу рта сигарой и загасил ее в кружке Сизого.
— Обнесешь пару точек. Возьмешь то, что скажу.
— Каких точек?
— Позже узнаешь. Возможно, и не в Берлине.
И вот еще что: если не хочешь, чтобы жена с дочерью на летнем отдыхе не очутились в Дахау, будешь помалкивать как рыба. Понял?
Фриц отодвинул недопитое пиво и бросил на стол купюру. Выгнул верхнюю губу:
— Видать, плохи дела у быков, коль без домушников обойтись не можете.
Когда вечером, по темной улице Кройцберга Гесс-лиц, устало хромая, возвращался домой, завыли сирены. Из репродукторов предупредили: «Воздушная тревога Пятнадцать — высшая степень опасности».
Это означало, что с минуты на минуту будет массированный налет. Гесслиц прибавил ходу. Из подворотни под ноги ему выскочил кот, по-видимому, домашний, и посеменил рядом, взволнованно мяукая. По небу забегали желтые щупальца зенитных прожекторов. Перед входной дверью Гесслиц на секунду замешкался. Кот сел возле ног, задрал морду и уставился на него, точно спрашивал: что будем делать дальше? В сторону бомбоубежища по улице бежали люди. Махнув рукой, Гесслиц подхватил кота и поспешил в свою квартиру.
Нора стояла возле распахнутого окна и смотрела на блуждающие по черному небу лучи. Снаружи неслись возбужденные крики, вой сирен, гудки автомобилей, прорезаемые холодным речитативом громкоговорителей.
— Милая, что ты? Быстрее в убежище! — задыхаясь, крикнул Гесслиц.
Нора повернулась к нему. Лицо ее было абсолютно спокойно, даже умиротворенно.
— Зачем? — тихо спросила она. — Так лучше, чем в тишине.
— Но это воздушный налёт, милая. Мы можем погибнуть. — Гесслиц старался говорить как можно мягче. — Все спешат в убежище. Это же ненадолго.
