— Хорошо, приказ. Но я рассматриваю его как пожелание. Приказ от пожелания отличается хотя бы теоретической перспективой выполнимости. Одним словом, там стало известно, что твои приятели из вермахта — те самые, Ольбрихт, Штауффенберг из армии резерва — через пять дней намереваются ни много ни мало взорвать нашего драгоценного фюрера в «Вольфшанце». Центр хочет помешать этой справедливой затее, резонно считая, что Гитлера мы прихлопнем сами, наверняка и очень скоро, а вот с теми, кто может прийти ему на замену, придется повозиться, потому что англосаксы скорее всего будут с ними договариваться, и тогда про всю эту кутерьму в Нормандии придется забыть. Предлагают подумать, что можем сделать мы?
— Пять дней?
— Пять дней.
— А что мы можем сделать за пять дней?
— Вот и я о том же. — Дальвиг вытер пот со лба. — Мод, милая, заваришь кофейку?
— Конечно. — Мод отошла к плитке.
Гесслиц сунул в губы сигарету, но зажигать не стал, понимая, что в дыму они попросту задохнутся. Однако сигарета во рту помогала ему сосредоточиться.
— Ладно, с пожеланиями пока обождем, — продолжил Дальвиг. — Теперь о приказе. Центр крайне заинтересован в дальнейшей разработке Блюма с последующим выходом на фон Арденне. Благодарят за присланные материалы. Это тебе, Вилли. Документы исключительной ценности. Но хотят еще, еще и еще. Надо подумать, как это сделать поаккуратнее? Что вообще можно сказать об этом Блюме?
— Ну, что. — Гесслиц закатил глаза и принялся докладывать с лаконичной обстоятельностью полицейского: — Сравнительно молод. Сибарит. Из юнкеров. Из прусских юнкеров, разумеется. Сирота, с приличным состоянием. То есть может содержать себя сам, но без роскоши. Видимо, хороший ученый. У него есть охрана из гестаповцев, без сопровождения. Легкомысленный: бумаги с грифом «Секретно» таскает домой, что, очевидно, запрещено. Принимает гостей, что тоже весьма странно. Живет один. Прислуга приходящая. Любит женщин. Просто помешан на женщинах. Последняя связь была месяц назад, с соседкой старше его лет на десять. Можно предположить, что в настоящий момент он на стену лезет от вожделения. Но проституток избегает.
— Бабу бы ему подсунуть, — задумчиво произнес Дальвиг.
— Бабу! — хмыкнул Гесслиц. — Да где ж ее взять?
Мод поставила на стол чашку с дымящимся кофе.
— А во мне бабу вы совсем не видите? — спросила она. Дальвиг с Гесслицем заговорили одновременно:
— Но, Мод, старушка, Мод, он же избалованный малый. Ему, знаешь, какая нужна?
— Какая?
— Ну, такая, понимаешь, чтобы. с блеском. Расфуфыренная. Кошка такая, понимаешь? Сногсшибательная. Дешевка, одним словом. Чтоб сразу рухнул!
— Да ладно, — пожала плечами Мод, смахнула на ладонь скорлупу от яйца и понесла ее в соседнее помещение.
— Не очень деликатно получилось, — пробормотал Дальвиг.
— Да уж. — согласился Гесслиц.
Дальвиг смущенно кашлянул и добавил:
— Спрашивают еще, кто, кроме тебя, знал пароль в Цюрихе?
— Пароль? — Гесслиц нахмурился. — Хартман. Он знал. Больше никто. Но Франс погиб…
— Надо будет передать.
— Ладно.
— Значит, так, — Дальвиг повысил голос, чтобы слышала Мод, — в общих чертах я вам все рассказал. Есть детали, но о них после. Через час я должен быть в Цессене. Думаю, с Блюмом придется поговорить. Припугнуть его — мол, бумаги его у нас, а ему за такую халатность — трибунал, по нынешним временам. Но если сорвется, пиши пропало. Топорная работа. Мы об этом уже говорили. Завтра еще покатаем, но ничего другого я пока не вижу.
Дальвиг собрался уходить. Его удержал Гесслиц.
— Насчет покушения, — поглаживая подбородок, сказал он. — Можно просто донести. Не называя фимилий.
— Куда?
— Например, в гестапо.
— Знаешь, сколько таких доносов в гестапо? Пока примут, пока рассортируют, пока проведут по инстанциям — время уйдет. Пять дней, Вилли, пять. Анонимки там не быстро рассматривают.
— А если прямо из РСХА? На бланке, со служебным штемпелем? И сразу — Мюллеру. Такое мимо не проскочит. Поднимут тревогу. Совещание перенесут.
— А что? Хорошая мысль! Я сейчас должен бежать, а ты напиши текст. Завтра сеанс, Мод скинет в Центр и запросит разрешение. Хорошая идея, Вилли! Отличная! Мод, дорогуша, — крикнул он, — я ухожу.
Из соседней комнаты донесся медленный стук
каблуков, и в проеме двери, как на обложке модного
журнала, возникла Мод. Это была совершенно другая Мод — стройная, элегантная, в черно-желтом платье из парашютного шелка с буфами на плечах, в туфлях из черного кожзаменителя. Тонкую талию стягивал широкий пояс. Темные, с пепельным оттенком волосы были слегка взбиты и стянуты с обеих сторон перламутровыми заколками. Чуть подведенные глаза и подрумяненные светлой помадой губы придавали ей лоск, следов которого прежде в ней не замечалось.
Мод остановилась, припала плечом к дверному косяку, уронив руки, скрестив загорелые ноги, уткнув мысок туфли в пол, и загадочно уставилась в пространство.
Гесслиц и Дальвиг, как по команде, поднялись на ноги. Незажженная сигарета беспомощно повисла на губе Вилли.
— Матерь Божья, вот так номер. Арийская красотка.
— Сногсшибательно.
