— О, да, вы правы. «Вервольф». Волк-оборотень. Вы помните книгу Лёнса! Я не думал об этом в таком ключе. Нам предстоит многое переосмыслить. Очень многие истины будут сброшены с весов истории. Сегодня это необходимо, как никогда раньше. Знаете, Георг, есть такое финское слово — мюётяхяпея. Оно означает «чувство стыда, испытываемое человеком за дурные поступки других людей». Хоть сам ты ничего плохого и не сделал, но тебе мучительно стыдно, когда смотришь на то, что вытворяют другие. В нашем языке такого слова нет. — Гелариус тяжко вздохнул. — Знаете, Георг, всё чаще это финское слово жжет мое немецкое сердце.
— Конечно, война — это коллективная ответственность. Но солдат все-таки не может нести ответственность за решения генерала, — попытался утешить его Хартман. — Был у меня друг, он любил повторять: что бы ни делалось вокруг, моя задача — сохранить в себе лучшее. Он был отличный парень.
— Был? И где он теперь?
— Он утонул. Подвела навигация. И капитан был ни к черту — смелый дурак.
Расставаясь, они обнялись, пообещав друг другу в ближайшее воскресенье поехать на пикник. По дороге в свой отель Хартман размышлял, насколько случайным было появление рядом с ним этого совестливого немецкого дипломата. А Гелариус до глубокой ночи ворочался в постели: он никак не мог решить, кому будет лучше продать этого русского шведа — американцам или Ватикану?
Мод шла на встречу с радистом. По договоренности ему полагалось быть на привокзальной площади и ждать, когда она появится на противоположной улице. Увидев ее, он должен был одновременно с нею идти вперед по своей стороне до второго поворота налево. Там они встречались, и Мод вела его к только ей известному месту, где находилась рация.
День был белый. Небо затянуло тонким облачным кружевом, в воздухе попахивало озоном, будто перед грозой. Мод задрала голову: погода не предвещала дождя, по крайней мере, в ближайшее время.
Вырвавшись из вагона электрички «С-бан», битком набитого военными, на станции «Рейхсспорт-фельд» (со вчерашнего дня особым декретом на пригородных поездах запрещалось ездить штатским лицам, и Мод опасалась проверок), она направилась к вокзалу Шпандау пешком. Оделась она как серая мышь — в старенькое, свободное в талии платье и перештопанную кофточку; сделанный неделю назад у знакомой парикмахерши перманент убрала под косынку.
В самом начале Зегефельдерштрассе ночная бомбардировка вдребезги разнесла целый квартал жилых зданий. От некоторых остались лишь фасады, которые в любую минуту могли обрушиться. В дымящихся развалинах копошились пожарные, сотрудники Технической аварийной службы с принтом эмблемы Те№ на нарукавных повязках и военнопленные. Посреди улицы зияло несколько обширных воронок, затопленных из лопнувших водопроводных труб. Сильно пахло газом. Из заваленных битым кирпичом подвалов выводили белых от пыли, ошалевших от ужаса людей. Многие были окровавлены. «Вы не видели кошечку, беленькую с рыжими подпалинами?» — взволнованно спрашивала у каждого встречного старуха в обгоревшем зимнем пальто, прихваченном ею, вероятно, когда она собиралась в бомбоубежище. Какая-то женщина с растрепанными волосами сидела на груде обломков, беспомощно озираясь, рот ее был раскрыт в беззвучном крике. Повсюду спасатели накачивали воздух в дыры и щели, полагая, что под обломками еще есть живые. Пожилой, приземистый вахмистр из оцепления, размахивая руками, сорванным голосом кричал охранникам, гнавшим пленных к завалам на другой стороне улицы:
— Куда? Обратно давай! Нету там никого! Здесь, здесь ищите! — и пояснил собравшейся вокруг толпе: — Бомба сквозь пять этажей — прямо в подвал! Душ триста там… Чего искать?
Судя по бессмысленным, хаотичным разрушениям, это был так называемый нецеленаправленный авианалет, когда бомбы сбрасываются наобум — куда попало.
— Что с этой женщиной? — спросил кто-то.
— Ребенок. у нее пропал ребенок.
Глядя на ставшую такой обыденной человеческую трагедию, Мод испытывала одновременно чувство и мучительного сострадания, и глубинного, мстительного торжества.
