Их взяли, когда они выводили из соседнего здания трех одноклассниц-евреек, которые прятались там от полиции. Каждого подростка Небе, срочно примчавшийся в Амстердам, допрашивал самолично — безжалостно, жестко, — при чём Гесслиц вынужден был присутствовать, и никто из них, даже та, с беспомощными глазами, ни тогда, ни потом — а допросы были разные — не выдал его, безуспешно попытавшегося их спасти.
Позже за успешную операцию Небе вручили Золотой рыцарский крест Военных заслуг. Опергруппа также получила поощрения. А вчера пришло известие, что двоих арестованных ребят казнили — судя по принятой в Нидерландах практике, через повешение. Остальных сослали в лагерь…
Наконец он добрался до дома. Оглашая гулкое пространство свистящей одышкой, Гесслиц поднялся на свой этаж, долго рылся в ключах, выбирая нужный, а потом столько же тыкал им в замок. Дверь поддалась. Шаркая подошвами, он ввалился внутрь, закрыл дверь, смахнул с головы шляпу, на ощупь, хватаясь за стены, прошел в столовую и нашарил на стене выключатель. Вспыхнула лампа, и в ту же секунду слух его пронзил исполненный ужаса и отчаяния крик. Хмель тотчас слетел с него. Ударом ладони Гесслиц погасил свет. Постоял секунду, чувствуя, как закипает на лбу испарина. Потом осторожно, на цыпочках, приблизился к креслу, стоявшему перед плотно закрытыми шторами, в котором, еле заметная в темноте, свернулась маленькая фигурка Норы.
— Что ты, малышка, что ты? — тихо, очень тихо спросил он, нагибаясь к жене. Она словно окаменела, прижав ладони к лицу, и только когда его рука осторожно легла ей на плечо, он почувствовал мелкую, ровную дрожь, сотрясавшую ее тело, как у перепуганной кошки.
— Это же я. Я пришел, милая.
Нора неуверенно отняла ладони от лица, подняла голову. Пальцы Гесслица коснулись ее мокрой от слез щеки.
— Это я, — повторил он как можно мягче. Она взяла его широкую ладонь и прижалась к ней.
— Вилли, Вилли, я ждала тебя весь день, а тебя все не было, не было.
— Прости, малышка, я не знал. Я так устал, что решил зайти к Ломми. Прости меня.
— Ничего. Главное, что ты дома, дома, дома. Главное, что ты дома.
Ее слабый голос звучал так беспомощно, что у Гесслица защемило сердце.
— Давай я включу свет?
— Конечно. Почему мы сидим в темноте? Странно, что ты его не включил.
— Я забыл.
Он осторожно отнял руку и вернулся к выключателю. Ему потребовалось усилие воли, чтобы нажать на него. Он повернулся к жене и наткнулся на огромные голубые глаза, полные печали и недоумения.
— А я спала. — удивленно сказала Нора. — Кажется, я спала?
— Да, — подтвердил он, — ты спала.
Она вскочила на ноги. Стала озираться, словно что-то искала.
— Странно. Ты будешь ужинать? Я сделала макароны, сделала макароны.
— Нет, милая, нет. Я не голоден.
— Ладно. — рассеянно сказала она, замерев в дверях кухни. — Ладно. Тогда я пойду в церковь. Я не была в церкви. Ты проводишь меня?
— Куда, малышка? Уже поздно. Церковь закрыта. Завтра.
— Правда? Вот уж не подумала бы. А впрочем, впрочем.
Она потеряла мысль и в растерянности уставилась на него. Гесслиц с медвежьей нежностью обнял ее и прошептал на ухо:
— Пора спать. Идем спать?
Она встрепенулась:
— Спать. Да, спать. Конечно, я пойду спать. А ты?
— Иди, милая, и я тоже. Скоро. Через пару минут.
Нора кивнула и покорно удалилась, кутаясь в домашний халат. С выражением физической боли на лице Гесслиц сел за стол и замер, обхватив голову руками. Две недели, проведенные в гестапо, не прошли для нее бесследно. Избили ее только раз — у дознавателя сдали нервы от усталости; в основном заставляли присутствовать при допросах других, где применяли так называемые устрашающие меры. Все эти месяцы Гесслиц старался стереть из ее памяти ужасные переживания, но травма была слишком глубока. Он умолял ее перебраться к сестре в Квед-линбург, хотя бы на время, хотя бы для того, чтобы ненадолго сменить обстановку, забыть про ужасы гестаповских подвалов, не слышать бомбежек, — Нора не хотела слышать об этом. Гесслиц был истощен. Он не знал, что еще предпринять, чтобы оградить ее от терзающих душу химер…
На столе лежала стопка газет и квитанций, извлеченных Норой из почтового ящика. Взгляд Гесслица упал на серый лист плотной бумаги в самом низу. Машинально он вытащил его. Это была обычная агитационная листовка с изображением Гитлера и лозунгом «Фюрер, мы следуем за тобой!», какими Имперское министерство народного просвещения и пропаганды заваливало дома и квартиры города. Левый верхний угол был слегка испачкан синими чернилами.
Спустя девять месяцев глухого молчания Гесслиц получил сигнал из московского Центра. Он означал, что начиная с этого дня на протяжении двух недель по средам и субботам с полудня до часа в парке перед Тропической оранжереей Ботанического сада в Да-леме его будет ждать связной.
