– Но аланийцы зашли слишком далеко. У них все должно находиться на определенных местах. И стоит только задуматься о том, чтобы передвинуть что-то хоть чуть-чуть, как тебя объявят дикарем, грешником или еще как. – Он вытянул руки и довольно вздохнул. – Я и забыл, какое чувство свободы дает жизнь в юрте. Здесь гораздо лучше, чем целый день в окружении стен.
– Ты и правда выглядишь здесь счастливее.
Он хмыкнул.
– Я никогда не буду счастлив, пока ты не скажешь мне, чем занималась с Верой. А еще лучше покажи.
Он высунул язык и ухмыльнулся.
– Может, в следующий раз.
Я игриво ущипнула его за плечо.
Выходя из юрты Пашанга, я была слегка пьяна. Когда я приковыляла в свою, в дальнем углу юрты сидела, скрестив ноги, Сади с серьезным лицом.
Она отвела взгляд. Еще один человек, которого можно добавить к списку тех, у кого есть причины меня ненавидеть.
Я легла на шелковую постель. Я чувствовала себя неуютно из-за присутствия Сади, но если бы заперла ее в другом месте, то постоянно волновалась бы. Ведь Кеве так легко прилететь и унести ее в небо.
– Ты искупалась? – спросила я.
Она кивнула, не поднимая головы.
– Поела?
Она кивнула.
– Хорошо. Не хочу быть первой в истории негостеприимной силгизкой. Прости за мой вид. Я выпила много финикового вина. Я и тебе предложила бы, но мы украли его у абядийцев, так что оно вряд ли доставит тебе удовольствие.
– Должен быть способ получше, – сказала она по-сирмянски.
– Получше? Для чего? – ответила я на силгизском.
Она раскинула руки.
– Для того, как вы обходитесь друг с другом.
Мой затуманенный мозг не сразу понял, о чем она.
– Если что-нибудь придумаешь, дай мне знать.
Я еще глубже погрузилась в подушку.
– Ты никогда не чувствуешь себя виноватой? – спросила она.
– Раньше чувствовала, но теперь уже меньше.
– Почему?
– Это уже становится скучным. А ты мне нравилась. – Я вздохнула от разочарования собственной ребяческой грубостью. – Все сирмяне такие кислые?
Напрасно я ее оскорбила. Я ведь взяла ее в плен, так чего еще ожидаю? Я тоже не веселилась, когда меня захватили йотриды и привезли в Песчаный дворец. Потребовалось несколько лет, прежде чем я снова начала улыбаться.
Сади молчала, спрятав голову между коленями.
– Ты ведь дочь шаха, – сказала я. – Уверена, твой отец убил много людей. Одних заслуженно, других нет. Разве не так?
– Так.
– Но ты не осуждаешь его за это.
– Осуждаю.
Хм. Что нашел Кева в такой негибкой ханже? И что нашла Сади в человеке настолько догматичном и не склонном к размышлениям, как Кева? Да из них пара хуже, чем из нас с Пашангом.
– Ничего ты не понимаешь, – хмыкнула я. – Когда смотришь на мир с дворцового балкона, ты одновременно и Лат, и Ахрийя – одно целое. Из-за твоих решений одни тебя полюбят, а другие будут презирать. Придется делать выбор. Выращенного в полях урожая, добытого в горах золота, пригодных торговых путей или орошаемой реками земли на всех не хватит. Те, кому это достанется, будут тебя любить. А те, кто лишен, будут ненавидеть. И те, кто тебя ненавидит, обязательно найдут кого-то на твое место в надежде, что однажды они получат все блага, которые ты отдал кому-то другому. И они придут за твоей головой – если ты им позволишь. Лучше решительно нанести удар первым, чтобы они не смогли этого сделать.
Я начала трезветь. Нахлынула горькая реальность. Мне хотелось утопить ее в еще одном кувшине финикового вина.
– Ты изо всех сил работаешь языком, чтобы оправдать деяния своих рук, – сказала Сади. – Это только доказывает мою правоту.
– Неужели ты мыслишь так примитивно, что не можешь понять непрямолинейные аргументы? Возьмем Тамаза. Он позволил своему брату управлять Мервой как вотчиной. Вместо этого он должен был его казнить. Твой отец убил родного брата, верно?
Я ждала, что Сади по крайней мере кивнет, но она так и сидела, спрятав голову между коленями.
– Вы, сирмяне, порой такие скучные и самодовольные, но, когда речь идет о престолонаследии, делаете все правильно. Убийство собственного брата и его семьи может показаться жестоким, но другой вариант гораздо хуже. Ведь иначе в каждом городе страны умрут десятки тысяч от голода, болезней и войн. Лучше пусть страдает одна семья, чем тысячи.
Она завела меня до предела, а сама возражать перестала. От этого у меня закипела кровь.
– Скажи что-нибудь, Сади. Ты никогда не видела, как спорят два Философа? Если хочешь, чтобы я рассмотрела твою точку зрения, хотя бы выскажи аргументы.
Она посмотрела на меня с угрюмой ненавистью.
– У меня их нет. Только совесть. И она говорит мне, что ты поступаешь ужасно.
Совесть… Когда-то и у меня она была. Она умерла в тот же день, что и Лат. Смотреть, как разрываются на кровавые ошметки гулямы и сама Лат, было слишком тяжело для моей совести. Теперь у меня остался только стыд, но он превратился скорее в тупую боль.
Может, я бы постаралась быть хорошей, если бы Эше мог меня простить. Но он меня осуждает.
– Пожар! – раздался крик где-то снаружи.
Огонь смертельно опасен для юрт посреди оазиса. Я схватила посох и вскочила на ноги.
– Пожар! Пожар!
Я поманила Сади рукой.
– Мы должны выйти. Посмотреть, что там творится.
