Я вышла из юрты уже гораздо более трезвой, чем вошла. Вокруг собралась толпа йотридов и силгизов. И все глазели на единственную горящую юрту.
Юрту моей матери.
– Амма!
Я протиснулась сквозь толпу к юрте. Лицо обдало жаром. В какой-то момент я бросила посох и побежала со всех ног, не замечая боли в спине.
Когда пламя было уже так близко, что чуть меня не опалило, кто-то схватил меня за руку.
– Стой!
Это был Пашанг.
Он оттянул меня назад. Мимо нас пробежали мужчины, тащившие мешки с песком и воду, и бросили все это на юрту.
Но безрезультатно.
– Помогите! – донесся изнутри пронзительный крик моей матери. – Да поможет мне Лат!
– Амма!
Прибежало больше людей с песком и водой. Но, как бы они ни старались, пламя не затухало.
А потом моя мать закричала во всю силу обожженных легких.
Я взяла Пашанга за руку. Схватила как можно крепче. А потом сняла с глаза повязку.
– Пожалуйста, спаси маму.
Но звезды не появились.
Я повернулась к Пашангу.
– Молись!
– Я молюсь!
Я стиснула его руку. С такой силой, что Пашанг охнул от боли.
– Прошу тебя, Хавва. Помоги! – взмолилась я.
– Помоги нам, Хавва, – повторил Пашанг. – Спаси тетушку Хафсу!
Но я все равно не видела звезды. Они скрывались где-то вокруг. И не показывались.
Крики тем временем стали пронзительнее. Огонь ярче. А дым… дыма не было.
Мы стояли рядом с пламенем, но я дышала спокойно. Почему нет дыма?
Крики матушки переросли в завывания. А потом все стихло, не считая потрескивания огня.
Мир остановился. Замер. Ничто не двигалось, кроме моего испуганного сердца. Почему это случилось? Что может оправдать подобную жестокость?
Покачиваясь, матушка вышла из юрты. Я бросилась к ней. Мы были единственными незамерзшими душами на земле.
Она упала на песок. Все ее тело покрывали ожоги, как корочка на запеченном кебабе. Ее глаза расплавились и выпали из орбит. И все же она схватила меня за руку и прошептала предсмертные слова:
– Молись.
Я взяла ее обожженную руку, не обращая внимания на боль от жара.
– Да. Мы должны помолиться за тебя, амма.
– Нет. Я отдала свою дочь врагу. И за это заслужила и более суровую кару. Молись за себя, Сира.
Я покачала головой.
– Я не позволю тебе умереть.
– Забудь обо мне. Ты найдешь любовь. Не сомневайся.
«Умоляю, спасите мою мать!» Но звезды не засияли передо мной.
– Молись за себя, – сказала амма. – За то, чтобы пройти весь путь наверх, к славе и любви. Если мне суждено сопровождать тебя на этом пути, я выживу. Ты веришь мне?
– Конечно, верю.
– Тогда молись.
Я кивнула и начала молиться.
Матушка мотала головой в странном ритме, как будто рассматривала звезды вокруг.
Я охнула. Неужели она всегда их видела? Все это время она тоже могла соединять звезды?
Я закрыла глаза и узрела пылающую белую звезду. Она была не больше Кандбаджара, но заключала в себе мощь тысячи миров. Утренняя звезда гудела и пела, становясь то ярче, то темнее, то крупнее, то меньше. Она пульсировала, а на ее поверхности загорались зеленые буквы. У каждой было много линий и углов. Каждая много раз в секунду менялась. Так она писала новую истину в книге всего сущего.
Когда я открыла глаза, глазницы матушки были пусты, а глазные яблоки превратились в лужицы на песке. Я сжала ее почерневшую руку, и та превратилась в месиво, как теплая тыква, которую я ела на завтрак. Я вдохнула дым, поднимающийся от ее тела.
Каждая моя косточка, каждый мускул вопили, словно я распадаюсь по швам. Меня вырвало, закружилась голова, и все вокруг потемнело.
Золотые доспехи Като покрывали царапины. Деревянную основу и ствол его аркебузы украшали инкрустации и резьба. Золотые ножны сабли были увиты стихотворными строками на парамейском, а рукоять оплетена золотыми нитями.
Я внимательно разглядывал его оружие, ведь оно могло принести мне смерть, если наш план провалится. Кярс, Абу и еще шесть гулямов остановились в устье незнакомой пещеры, с ними был человек, облаченный в просторный черный кафтан и тюрбан. Борода была чуть подкрашена зловещим красноватым тоном.
– Старший Апостол Саид проведет нас, – перевел слова Кярса Абу.
– Проведет туда?
Я указал на пещеру, одну из множества подобных на северной окраине города, сразу за куполом базара пряностей.
– Северный проход идет через эту пещеру, – ответил Кярс. – Кто не знает пути – заблудится и умрет.
Щелк. Я вздрогнул – это Като играл со спусковым крючком своего оружия.
– Слишком ты беспокойный для императора. – Он ухмыльнулся, зубы ярко блеснули в кровавом тумане. – Будет вот как: нас тут восемь правоверных почитателей Лат, а вас, нечестивых ангелопоклонников, – четверо. Когда мы пройдем, вы вернетесь и прождете шесть часов. После этого можете вести все остальное войско – если только запомните путь.
Я кивнул.
– Годится. Отныне все латиане в Зелтурии под моей защитой, и никто из них не пострадает.
Кярс высморкался в шелковый платок. Я услышал, как из его носа вырвался кровавый сгусток.
– Не могу понять, как вы это терпите, – сказал он. – Есть ли что-то хуже, чем этот гнетущий туман?
– Ты бы видел Химьяр, – усмехнулся Като.
Он был в чрезвычайно хорошем настроении. Мне пора беспокоиться?
