Я обнаружил Рухи среди лабиринтов базара, на той улице, где продают только чай всех цветов и видов, из разных лепестков и приправленный корицей или кардамоном.
Она пила чай, как пьяница пьет ячменную бражку. Мы сели в глинобитной чайной за керамический столик, на тонкие подушки из коровьих шкур.
– Эше что-нибудь тебе сказал? – спросил я, пока она выхлебывала чай со дна очередной чашки.
Вуаль скрывала почти все ее лицо, за исключением глаз и губ.
– Он сказал: «Я знаю, что ты скрываешь».
– А что ты скрываешь?
– Не знаю. Но он все это время считал, будто я что-то скрываю.
Она приказала мальчишке-разносчику принести еще одну чашку. Тот уже держал наготове поднос, от которого исходили запахи мяты и кардамона.
– Разумно ли так много пить? – спросил я, когда она начала жадно глотать чай.
Рухи поставила наполовину опустошенную чашку на стол и вытерла губы.
– Это меня успокаивает.
Встреча с Эше нарушила ее фанаа. Рухи схватила финик и закинула в рот.
– Ты боишься его? Или того, на что он способен?
– Не знаю, – сказала она, не переставая жевать. – Он же умеет писать кровью. Я слышала, шах Бабур предложил ему целый город, если пойдет к нему на службу, но Эше отказался. Ему не нужны ни богатство, ни власть, он не тщеславен и не ищет высоких постов.
– Он хочет быть спасителем.
Рухи кивнула.
– Именно поэтому и внушает такой страх.
Именно поэтому внушаю такой страх я.
– Я должен тебе кое-что сказать. С помощью кровавой руны Сира воскресила Ашери в теле Сади.
Рухи вынула изо рта финиковую косточку и переключила все внимание на меня.
– Ашери вернулась?
Звучало совершенно нелепо. Сколько раз Лунара будет возвращаться? Сколько раз я буду ее терять?
Тот же вопрос я мог бы задать и о Сади.
Я всмотрелся в распахнутые кофейные глаза Рухи и рассмеялся.
– Звучит как злая шутка, да? Это так жестоко. Могу только поаплодировать Сире за такой умный ход.
Рухи взяла меня за руку.
– Мне так жаль. Не знаю, что еще сказать. Разве что… Что предпримет Ашери, как ты думаешь?
– Я не знаю. Но мои раны уже затянулись, и я должен это выяснить.
– Мне тоже хотелось бы это выяснить. Хотелось бы знать, что она замышляет.
– Ты почувствовала себя преданной, когда узнала, что она сделала?
– Конечно. Она ведь была моей подругой.
Рухи помешала чай и сделала несколько глотков, уже спокойнее.
– Я выясню и для тебя тоже. – Я встал. – Но только после победы в сражении.
Предстояло еще много дел. Я чувствовал себя так, словно несу на плечах все царство.
Прежде чем я успел уйти, Рухи схватила меня за руку.
– Какой бы у тебя ни был план, я хочу в этом участвовать.
В шатре за широким резным столом из кашанского дуба я составлял план сражения вместе с шахом Бабуром и его людьми. Слева от меня стоял Хурран. Полководцы Бабура столпились по другую сторону стола. Шах Кашана в одиночестве стоял у дальнего края.
При виде стольких людей всех титулов и званий я с тоской вспомнил о сирмянской простоте. Здесь был ага, и это слово вроде бы означало евнуха, но он говорил низким голосом. Были паши, беи, сирдары и сиди. Десятки племен и кланов внутри племен. Я не мог разобраться в устройстве кашанской армии.
У Бабура не было солдат-невольников. Его армия больше напоминала союз хазов из нескольких религиозных орденов латиан; воинов-землевладельцев, часто похвалявшихся кашанскими кобылами; и племен, состязающихся за милости шаха. Казалось, все они больше ненавидят друг друга, чем врага.
Самое большое впечатление на меня произвело огнестрельное оружие Бабура. Он бахвалился пушками на спинах слонов, длинноствольными аркебузами на верблюдах и всадниками с прикрепленными к седлам бомбами – они бросались прямо на врага в готовности пожертвовать собой, точно всадники смерти. Бомбардами, размером поменьше сирмянских, распоряжался особый латианский орден, поклоняющийся святому алхимику.
Хотя собравшиеся в шатре кашанцы говорили на парамейском, к речи очень часто примешивались другие языки. Не только мне приходилось напрягаться, чтобы их понять, – остальные тоже с трудом друг друга понимали.
Когда пришла моя очередь говорить, я отряхнул кафтан, поправил тюрбан и постарался донести до собравшихся свою мысль.
– Если вы проиграете сражение, святой город осквернят неверные и лицемеры, а Лат в наказание поджарит вашу печень.
Независимо от того, сколько золотых кистей свисало с их тюрбанов или какие редкие драгоценные камни украшали их ожерелья и серьги, все внимали моим словам.
– Мы не собираемся проигрывать йотридам и силгизам, – сказал самый уважаемый сирдар. Это был юный воин с прямыми волосами, получивший в награду за героизм в битве с саргосцами много земли. Мускулистый, со стальным голосом, он был из тех, кого я так любил убивать с вражеской стороны. Как все сирдары, он красил усы хной. – Я слышал, в Зелтурии сотня тысяч крестейцев. Что будем делать с ними?
Хороший вопрос. К счастью, у меня был ответ.
– Убьем их за осквернение святых храмов.
