Я опустилась на колени рядом с Пашангом. Откинула темные пряди с бледной щеки, а целители продолжали тыкать его кровоточащую рану своими инструментами.
Кем я стану, если Пашанг умрет? Текиш возьмет на себя командование йотридами, и тогда одеяло перетянет на себя Гокберк, поскольку во главе соперничающего племени будет стоять более слабый каган. Два племени уничтожат друг друга, а я останусь ни с чем.
Я не могла позволить Пашангу умереть. Не могла.
– Если он умрет, – сказала я целителям, – я прикажу выпотрошить всех вас на глазах у родных, а потом продам их в рабство саргосцам, на островные копи. – Целители смотрели на меня с трепетом. – Клянусь Лат и Потомками, – продолжала я, – если вы дадите ему умереть…
– Султанша. – Вафик тронул меня за плечо. – Пусть работают. Хирургам нужна твердость в руках, а от угроз руки дрожат.
– Это не угроза. Это обещание. Так и будет… если мой супруг умрет из-за их небрежности.
– Ты отравлена горем. Лучше вернись в свою юрту и сосредоточься на молитве. Я буду докладывать каждый час.
Вернуться в свою юрту и ждать клинка Гокберка? Умолять его сохранить мне жизнь? Может, он предложит меня Бабуру в обмен на торговые права. И я стану просто очередной силгизской девушкой на продажу, как и всегда.
Я взглянула на Пашанга. Однажды, когда он был еще мальчишкой и жил с нами, а у меня еще не шла кровь, я вот так же смотрела, как он спит. Мне не нравился ни его тупой вид, ни как от него пахло пересохшей йотридской землей. Я хотела одного – чтобы он просто ушел. Он ел нашу оленину, пил молоко нашей кобылы, а это значило, что мне достанется меньше. Еще один тупой мальчишка в нашей скромной юрте.
Сказать по правде, мое детское презрение к нему никуда не делось. Даже сейчас старая ненависть бурлила в животе. Даже когда он залезал на меня и его волосатые бедра шаркали о мои, я смотрела на его шею или подбородок, пока он дергался и сопел, и у меня в венах кипело все то же отвращение. Вот почему было так трудно его любить.
Но теперь я испытывала такое же отвращение и к себе, так что это было нормально. Когда видишь голую правду в зеркале или в других людях, невозможно не чувствовать отвращения, потому что мы омерзительные создания. Сними украшения, убери ароматы духов и титул – что останется? Только вонючая, жестокая и презренная обуза для этого мира.
– Сира… – прохрипел Пашанг.
Его веки приоткрылись. Я взяла его за руку и крепко сжала.
– Не уходи, – сказала я. – Ты не можешь меня вот так бросить.
– Я… видел… Мих…
Его голос затих, а глаза закрылись.
С чего бы ему видеть Михея? Может, это очередное видение, которых он жаждал, или просто предсмертный бред?
– Пашанг?
Его рука похолодела и обмякла, а дыхание замедлялось. Я дрожала и всхлипывала.
Когда-то я побывала на кошмарных берегах смерти. Я смотрела в неведомое, истекая кровью, как зарезанный ягненок. Колдовство вернуло меня к жизни, значит, способно вернуть и моего мужа.
Я вскочила, оторвала высокий ворот кафтана и указала на кровавую руну, которую Эше начертал у основания моей шеи.
– Приведите Нору. – Я толком не понимала, кому приказываю. – Приведите Нору!
– Султанша…
Вафик указал на мою грудь. Она была видна, я слишком низко оторвала воротник.
Стражник поспешил отступить за полог, а я натянула кафтан повыше. И смущенно стояла, глядя, как из живота Пашанга извергается желчь.
Вошла Нора с малюткой Казином на руках. От его плача моя печаль стала еще горше.
– Ты вызывала меня, султанша? – спросила она, и ее совершенные щечки порозовели.
– Ты умеешь писать кровью, Нора. И обязана спасти Пашанга.
– Я… что?
Она покрепче прижала к себе Казина и погладила его по щеке.
Я стянула с себя кафтан и бросила его наземь. Мужчины отвели взгляды. Потом я указала на руны на верхней части груди и у основания шеи.
– Возьми мою кровь и изобрази такие же на животе Пашанга.
Нора испуганно покачивала ребенка.
– Прости, султанша, но я не умею.
– Умеешь! – крикнула я. – Своими кровавыми рунами ты разрушила мою жизнь, из-за тебя я оказалась на этом скверном пути. И самое меньшее, что ты можешь сделать, – спасти моего супруга!
– Хорошо, – кивнула Нора, у нее задрожали руки.
Вафик осторожно взял у нее ребенка. Он качал хнычущее маленькое существо так, словно знал, что делает.
– Я постараюсь, султанша. – В ее глазах блеснули слезы. – Прошу, не причиняй мне вреда, если не справлюсь.
Я ухватила рукоять белого кинжала и выдернула его из ножен, намереваясь порезать ладонь. Но тут снаружи раздался чарующий голос:
– Я сам это сделаю.
И в юрту вошел человек. Я чуть не расплакалась при виде его коротких волос и легкой улыбки. Но он похудел после нашей последней встречи. Прекрасная кожа цвета земли чуть побледнела, как будто все это время он провел в подземелье. Хотя, насколько я его знаю, скорее в библиотеке.
– Эше… Что ты здесь делаешь?
Он вынул из кармана крошечный флакончик от духов, наполненный кровью.
– Я излечу его рану.
Эше с Пашангом не ладили. А кроме того, Эше ненавидел то, что мы с Пашангом сделали вместе. Ненавидел кровавую чуму, которую мы вызвали, чтобы выжить.
– Но почему, Эше? Почему ты ему помогаешь?
