Кинн поднял нас и полетел на юго-восток. Я наслаждался тем, каким неузнаваемым стал мир, затянутый облаками. На душе почему-то становилось легче, если не было видно земли, особенно когда я знал, кто над чем властвует, друг это или враг, и следующие из этого неприятные выводы.
Рухи больше не носила покрывало, когда мы оставались вдвоем. Полагаю, то, что я взял ее с собой, принесло плоды по множеству причин. Но мне еще предстояло о многом ее расспросить. Она пробуждала во мне любопытство так же, как, должно быть, пробудила в Эше страх в тот день, когда он расписал ее кровью.
– Как ты достигла фанаа? – спросил я.
Она оторвалась от созерцания облаков.
– Боль заставила. Выбор был – или фанаа, или смерть.
– Но что именно ты делала?
– Пост. Молитва. Медитация. Я сделала все возможное, чтобы опустошить себя. Это не значит, что моя фанаа равна фанаа Старших Апостолов. Я до сих пор часто злюсь. Мне предстоит еще долгий путь.
– Мой путь гораздо длиннее твоего. Ни посты, ни молитвы, ни медитации не приблизили меня к фанаа. Напротив, я только сильнее хотел того, чего себя лишал.
– Тогда, возможно, это не твой путь к фанаа.
– А какой еще есть путь?
– Я сказала бы, если б знала.
Я сурово покачал головой.
– Плохо. Ты шейха, так скажи мне что-нибудь полезное.
Она вздохнула и указала на пухлое облако прямо под нами.
– Что не дает тебе утонуть в этом облаке прямо сейчас?
Я пожал плечами.
– То, что я сижу в лодке, которую несет по небу шикк, похожий на цыпленка?
– Я вообще не похож на цыпленка! – возмутился Кинн. – Я вылитый орел!
Он начал трясти лодку, отчего меня замутило, а Рухи схватилась за колени. Это походило на небесное землетрясение.
– Ладно, ладно. Ты – великолепнейший орел, спустившийся с царственных пиков Азада.
Лодка перестала трястись, и я потер живот, чтобы подавить приступ тошноты.
Рухи посмеялась и расслабилась.
– Так что не дает тебе утонуть?
– Я уже говорил.
– Кева, которого ты знаешь, – лодка. Облако под нами – сама Лат. А ты… ты просто душа.
«Что вообще такое душа?» – спросила Сади. Похоже, ответ на ее вопрос – «ничто».
– Значит, я должен спрыгнуть с этой лодки и покинуть то, что делает меня мной.
Рухи кивнула.
– Но ты должен быть готов к тому, что это многое изменит. Например, изменится то, что тебя волнует. Для чего ты живешь.
– Как это изменило тебя?
– Я вышла из темной комнаты и зажгла свечу. Прошла путь от заботы только о себе и своей семье до заботы обо всем, что вижу.
Меня уже и так заботило слишком многое. Может, поэтому я и не мог почувствовать вкус фанаа. Для меня молитва означала облегчение бремени, а не нагромождение нового. Означала признание беспомощности.
Рухи указала на новые ножны у меня на поясе, куда я планировал поместить ангельский клинок. А пока держал его в сундуке, на который опирался спиной, вместе с доспехами.
– Хочу задать неудобный вопрос, – сказала она. – Вы, суровые мужчины, когда-нибудь даете имена своим клинкам?
Я рассмеялся. Она, по крайней мере, не уничтожила свое чувство юмора.
– Никогда не встречал того, кто давал бы клинку имя. Мы их все время теряем, ломаем или оставляем в теле врага. Так что лишняя сентиментальность ни к чему.
– Но святой Хисти дал имя своему. Косторез.
– Вот уж подходящее имечко для клинка.
Я рассмеялся еще сильнее, и Рухи присоединилась.
– Так как ты назовешь свой новый? – спросила она. – Разве он не особенный?
Я открыл сундук и вынул ангельский клинок. Металл был чернее самой черной ночи и такой острый, что я едва мог разглядеть край. Глядя на него, я не мог не вспомнить, какую роль сыграл в появлении этого существа, Архангела. Моя любовь к Лунаре не позволяла отказать ей до самого последнего момента, когда я все-таки сумел.
«Розовый янычар», – были ее последние слова. Так называл меня шах Джаляль за то, что я постоянно читал стихи о любви к ней.
– Черная роза, – прошептал я.
– Черная роза, – ухмыльнулась во весь рот Рухи. – Вот теперь ты настоящий поэт. Мне нравится. Но почему роза?
– Каким бы он ни был разрушительным, он может помочь рождению красоты в этом мире.
– Мне нравится. В твоих руках так и будет, непременно.
Я улыбнулся: кто-то верил в меня. А она улыбнулась в ответ.
Но в наших взглядах промелькнуло нечто более тяжелое. И я понял, что Рухи тоже это почувствовала: она отвела взгляд и покраснела.
Повисло молчание. Я уверен, что Рухи не меньше меня надеялась, что оно будет менее неловким, чем то, что ему предшествовало.
Через минуту момент ушел, и мне показалось правильным задать следующий вопрос.
– Тебе никогда не казалось, что ты тащишь слишком тяжелый груз?
Она покачала головой.
– Странно такое говорить, но я чувствую себя легче облачка на ветру.
Трудно в это поверить.
– Ты никогда не смотришь на детей, играющих среди цветов, и не жалеешь, что это не ты?
– Я не хочу играть среди цветов. Я там, где должна быть, и делаю то, что должна делать.
– Признаюсь честно, я впечатлен.
– Чем?
– Тобой. Ты крепче этого ангельского металла. Как хорошо иметь такого человека на своей стороне.
– Я не боец.
