– Ты верная, – сказал я. – Ты – спокойное море во время бури. И напоминаешь таким, как я, что нам есть за что бороться. И даже умереть.
– И за что же ты хочешь умереть?
Слишком тяжелый вопрос. Но я сам это начал, поэтому пришлось покопаться в душе в поисках ответа.
– Справедливость. Честь. Праведность. Но не абстрактные, я должен их видеть. У тебя глаза лучше моих. Так что скажи, ты видишь что-то из этого в Кярсе?
Лодка качнулась, едва не бросив Рухи ко мне. Вскоре Кинн восстановил ровный ход.
– Попал в плохую волну, – крикнул он. – Мои извинения.
– На днях Кярс говорил с Апостолами, – сказала Рухи, придя в себя. – Он пытался казаться сильным, хотел стать для нас опорой, как его отец. Но он прячет столько печали и тревоги. Не за себя, а за всех, кто видит в нем шаха Аланьи.
Шах Джаляль был таким же. Для мира он был несокрушим, как этот ангельский металл. Но когда мы оставались наедине с кувшином ячменной бражки, он рассказывал мне о своей печали и о том, как больно ему видеть, как другие страдают из-за решений, которые он должен принимать.
– Ты тоже что-то скрываешь. – Рухи пристально смотрела на меня, зрачки ее мускатных глаз расширились. – Это не просто печаль из-за жены, не так ли? Нет, твоя печаль отравлена… страхом. Чего ты так боишься, Кева?
Я не мог рассказать. Какой бы сильной она ни была, ее тоже можно сломать. Даже ангельский металл можно разрушить, как Слеза Архангела разрушила руку Михея.
– Не обращай внимания на мои страхи. Но спасибо тебе за заботу. Может, у меня и нет твоего особого зрения, но я все равно вижу в тебе справедливость, честь и праведность.
Она пожала плечами, видимо, тяготясь моими словами.
– Ты уверен, что видишь во мне все это, Кева? – Ее тон стал мрачным. – Или ты просто видишь то, что хочешь увидеть?
– Может, я вижу то, что мне нужно увидеть. Должно быть что-то, отличающее нас от врагов. От Михея, Ираклиуса и Сиры.
– И оно есть. Я вижу это в тебе. Я вижу справедливость, честь и праведность. Правда вижу. Достаточно ли этого, чтобы успокоить твою душу?
Мою душу ничем не успокоить. С того дня, как исчезла Лунара, она не знала покоя. А когда Михей убил Мелоди, вскипела гневом. И я боялся, что она никогда не перестанет, сколько бы врагов я ни уложил в землю.
Пашанг с Гокберком вели всадников в пустыню Зелтурии, а мы следовали в экипаже за ними. Мать сидела со мной и массировала мои дрожащие руки. Селена разместилась напротив. Нора рядом с ней баюкала крошку Казина, у которого уже отросли красивые черные кудри.
До отъезда я проверила нашу готовность. Каждый всадник был защищен пластинами или кольчугой, каждый нес составной лук и полный колчан, щит из вываренной кожи и ятаган или копье, а также вел за собой трех лошади на замену. Почти треть имели и аркебузы. Несколько скорострельных, из тех, что использовали гулямы, но в большинстве старые, стрелявшие медленно, что ставило нас в невыгодное положение. Тем не менее, если Кярс прикажет своим гулямам выйти за пределы Зелтурии, у них будет больше оружия, чем у нас, так что приходилось использовать все, что есть.
Мы разделились на пять отрядов: правое переднее крыло йотридов, правое заднее крыло йотридов, левое переднее крыло силгизов, левое заднее крыло силгизов. Хулители святых, элита, числом поменьше, занимали центральное положение. В отличие от остальных, у них были более быстрые кобылы и более крепкие доспехи, скорострельное оружие, а главное – яростное желание отомстить за Потомков и тысячелетнюю тиранию.
Независимо от того, как мы вооружены, тренированы и мотивированы, Пашанг не сомневался, что Като будет умело просчитывать наши действия. Значит, нам надо быть умнее и не действовать предсказуемо, а импровизировать. В таких вопросах я доверяла Пашангу, потому что не имела военного опыта, хотя определенно могла быть полезной.
Чем ближе мы подходили к Зелтурии, тем сильнее краснело небо. То кровавое облако, которое прошлой ночью видел весь Кандбаджар, летело сюда и теперь казалось скверным предзнаменованием. Оставалось только надеяться, что для них, а не для нас.
– Красный цвет на небе предвещает чудеса, – шутливо сказала Селена во время завтрака, чтобы унять мою тревогу.
– Это напоминание о том, что без Потомков эта земля проклята, – сказал Вафик, когда я наткнулась на него в коридоре перед отъездом.
– Силгизы считают это знаком владычества Лат, – сказала моя мать, когда мы садились в экипаж. – Хотя твой отец никогда не покидал своей юрты, когда небо так светилось.
Я припомнила, как Эше рассказывал, что в тот день, когда он родился, шел кровавый дождь, а значит, было и кровавое облако. Воспоминания об Эше до сих пор, как острый шип, пронзали мне сердце.
– Я пыталась учить ее натягивать лук, – говорила Селене моя мать. Они все еще говорили обо мне, а экипаж подскакивал на барханах и сухом песке. – Но Лат создала ее не для этого. Лат предназначила Сиру для чего-то великого. Просто я не смогла разглядеть за листвой узор. Да простит Лат мою слепоту.
А Селена, загибая пальцы, подсчитывала мои промахи:
