— По сути, занимает ту же площадь, что когда-то было королевство Паральды. На восточной границе оно даже соединяется с кноками, которые дочь Гоба, Гейрдия, построила во время войны. Предки Волунда запечатали проход, чтобы ни один случайный лепрекон или кто похуже не оказался здесь по ошибке.
Я резко опустила подбородок.
— Ты хочешь сказать, это доходит до герцогства Двергар?
Мы находились более чем в тысяче километров от их столицы, Гримфира. Неделями пути верхом от лесов Робабо.
Оберон усмехнулся, увидев моё выражение лица.
— В тех краях, если прислушаться, можно даже услышать плач Рагмандар.
Рагмандар, «дочь без матери». Та самая мифическая уродливая тварь, которую принцесса-фэй якобы похоронила заживо сразу после родов — и которая успела нас изрядно напугать, когда мы использовали кноки.
Почти вопреки собственной воле я улыбнулась в ответ фэйри.
Магия этого места пульсировала в моих венах радостно и мощно.
Такой была Гиберния для сидхов в былые времена?
Место — приветливое, процветающее, настроенное в унисон с их душами?
Фионн, до этого хранивший молчание, сорвал апельсин с низкой ветки и откусил смачно.
— И что Волунд собирается делать с этим местом? — спросил он с полным ртом.
Оберон обменялся с Мэддоксом взглядом, который я не смогла расшифровать.
— Я знаю об этом месте чисто случайно. Персиммон показал мне его, когда мы были детьми, и его отец сурово его за это наказал. — В его серебристых глазах промелькнула тень. — Я не знаю, какие у него планы. Наверняка он держал это при себе, а в лучшем случае поделился с Сефиром и Сивадом. Это его правая и левая рука, самые верные из его детей.
— И Ран, — проворчал Мэддокс.
Оберон ответил с горечью в голосе:
— Ран — это неуверенный мальчишка, жаждущий одобрения папочки. Он незрелый и ненадёжный, и Волунд это знает. Он добровольно вызвался патрулировать пустыню вместе с группой фэй из Инис Файл, поклявшись убивать, если потребуется, чтобы сохранить тайну этого места. Он и камни сосал бы, если бы отец его попросил.
Передо мной встал тот Ран, который приглашал меня на танец, тот, кто с гордостью носил пирсинг на лице. Тот, кто смотрел на отца с настоящим обожанием.
Может, он мне и никогда не нравился, и я не раз хотела, чтобы он свалился с лестницы, но желудок у меня сжался при мысли, что родной отец может презирать тебя настолько.
Я пережила это — и это было дерьмово.
— Сэйдж знает об этом месте? — спросил Мэддокс.
Оберон с отвращением наблюдал, как Фионн высасывает сок из апельсина.
— Не вини её за то, что она вам не рассказала. В их семье с самого детства вкладывают извращённое понятие о верности. И, скорее всего, она была уверена, что ни её отец, ни кто-либо из её братьев никогда не получат возможности управлять городом и провозгласить себя королём.
Я снова потерпела неудачу в попытке не чувствовать себя всё хуже и хуже из-за Сэйдж.
Её поведение всё больше обретало смысл. В её семье не было ничего хорошего.
— Его всё ещё называют Борестель? — спросила я.
— Нет. Борестель мёртв, а то, что выросло здесь, — это настоящее чудо. Это и есть сидхи. Выжившие. Предки Волунда назвали его Эмералд.
Эмералд. Изумруд — на запретном языке. Это имело смысл.
Между листьями тамаринда мне показалось, что я вижу какую-то постройку.
— А это что?
— А, храм, — сказал Оберон и повёл нас туда. Фионн фыркал каждый раз, когда задевал ветки, Мэддокс продолжал чихать, а Веледа остановилась у ручья — едва в метр шириной — чтобы ополоснуть руки.
— Со временем семья Волунда приносила сюда всё, что могла спасти от чистки, устроенной Нессиями. Немного, но кое-что осталось ещё с довоенных времён.
Храм был прямоугольной каменной постройкой с деревянными резными столбами, укрепляющими стены.
На глаз — около пятнадцати метров в длину, с небольшой лестницей у входа.
Дверей не было — только арка.
Из стен свободно росла аконитовая трава, сиявшая пурпурными цветами — любимый яд многих женщин Гибернии, чтобы избавляться от жестоких мужей.
Вокруг стояли монолиты с высеченными спиралями — самых разных форм и размеров.
Внутри мне всё напомнило руины, в которых жил Фионн. Видимо, он подумал о том же — закачался в дверях и несколько раз моргнул.
В помещении были выцветшие картины, обтрепанные гобелены, разбитые статуи, как в особняке, арфы и лютни без струн, помятые боевые шлемы, кольчуги с прорехами…
Они не спасли многого, и почти всё было в плачевном состоянии.
Я провела рукой по обратной стороне бронзового зеркала, украшенного узором из спиралей и завитков.
Образ исчез в одно мгновение — с отблеском беззаботного счастья.
Когда я перевернула зеркало, от стекла остались только осколки по краям.
Сквозь щели в стенах проникал свет из леса и падал на мозаичное панно, частично скрытое бюстом гнома с пышной бородой.
Меня поразило, как ярко сохранились его цвета.
