При этом я не отводил ствол ружья от лица сержанта, чтобы у того все время была возможность заглядывать в него, в черный широкий провал ствола, представляя, как оттуда шарахнет картечью, если он поведет себя неправильно. И еще я был уверен, что, пока оружие и у нас, и у них направлено друг на друга, милиционеры не выстрелят, побоятся. А вот если мы с Татьяной стволы опустим, то тогда тот же сержант выстрелит сразу, у него это в глазах читается. Выстрелит со страху, чтобы перестать бояться и доказать самому себе и младшему коллеге свою крутость. А пока там читалось сомнение. А сомнения вообще полезны, особенно таким, как этот, – умственную деятельность стимулируют.
– А ты что предлагаешь? – с напором спросил он. – Там на дорожке трупешник лежит почти без головы, убийство налицо, нам это так оставить? И вызов был на стрельбу.
Ага, уже спрашивает, что я предлагаю. Мыслит конструктивно, можно сказать. Нет, не врал тот мужик из Чикаго, который говорил, что добрым словом и револьвером можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом. Особенно по отношению к таким, как мой собеседник нынешний. Рядовой-то тихий, уставил на нас автомат и побледнел, и руки дрожат.
– Это я его, он из этих, от кого все проблемы в городе, – ответил я. – Там в зале еще штук пять таких лежит, и собак видишь? Тоже такие же были.
– А ты что здесь делал? – углубил переговорный процесс младший сержант.
– Я за своей девушкой приехал, она из-за этих тварей выйти не могла, – вполне вежливо ответил я. – Кстати, а к нам подкрепление.
Действительно, вдали на аллее показался грязный серый «крузак» несгибаемо-внедорожной конфигурации, дальний родственник моего «Форанера». Молочный брат, так сказать. Ситуация разрешалась в нашу пользу. Сержант, не опуская автомат, обернулся:
– Это кто?
– Друзья, и все с оружием, – заявил я. – Лучше давай стволы опустим, а то они не поймут с ходу, что здесь делается, мало ли что подумают? Занервничают, стрелять начнут. В тебя.
– Давай ствол в землю, ставь на предохранитель, – скомандовал сержант своему напарнику и сам проделал то же самое со своим оружием.
Ну и мы тоже опустили оружие. Жест доброй воли, так сказать. Теперь-то они уже точно не рыпнутся, это без вариантов.
– Оружие-то у вас откуда? – спросил сержант. – Мне уже по-любому рапорт писать.
– Оружие легальное, на каждый ствол разрешение, – приврал я, давая тем самым сержанту путь к отступлению. – Чистая самооборона, все законно.
Неожиданно в разговор вступил мужичок, который вышел с нами из спорткомплекса и о котором, ввиду накаленных страстей, успели забыть.
– Слышь, сержант, правда это. Я думал, что хана нам там, если бы этот парень с ружьем не пришел. Видишь, что сделали со мной? – Он показал милиционерам искусанную руку, из которой продолжала течь кровь.
Я присмотрелся к нему. Мужик выглядел плохо, был очень бледным, его покачивало. Судя по всему, оставалось ему недолго.
«Крузак» подъехал к нам вплотную, фырча дизелем и грызя асфальт покрышками. Из него вышли Леха и Вика, оба в «горках», разгрузках и с «Сайгами» в руках – это у них типа семейное оружие такое. В шапочках-«чеченках» и штурмовых перчатках – даже не поймешь, кто такие, городские рейнджеры просто. У милиционеров при виде такого численного превосходства противника агрессивный настрой исчез совершенно. Сержант спросил:
– А что происходит? Нас из Подмосковья в город вызвали, вообще-то мы из Солнечногорска.
Я глянул на номера милицейской машины – действительно, областные, своей милиции городу уже не хватает. Оперативно призвали подкрепления, только вот… а в самом Солнечногорске как? Скоро будем проезжать через него, увидим.
– А что ты вообще знаешь? – спросил я его.
– Знаю, что в городе или беспорядки, или психи разбежались, а толком ничего не сказали, – ответил сержант, вешая автомат на плечо. – И похоже, что толком и не знает у нас никто. Дали команду поддерживать порядок, пресекать попытки насилия, отбирать у граждан оружие. Все.
Понятно. Подкрепления ввели, но нацелить их на что-то полезное не хватило ума. Я снова бросил взгляд на мужика в спецовке. Тому, судя по его виду, уже недолго оставалось. Жалко дядьку, но… уже ничего не исправишь. Он стоял, покачиваясь, вид был отрешенный. Я подошел к нему, наклонился, шепнул на ухо: «Ты бы, друг, сел пока вон туда, на скамейку. Извини, но ты уже вот-вот… Мне неудобно тебе говорить, но… И упасть можешь». Тот не дал мне даже закончить, просто кивнул и очень спокойно сказал: «Я понял. Ты помнишь, что обещал?» Затем отошел на скамейку, стоящую метрах в десяти, и присел на нее, продолжая удерживать намотанную на руку тряпку.
Я повернулся к милиционерам:
– Смотри на него, сержант, сейчас сам все поймешь. В городе эпидемия вот этого самого, завтра уже во всем мире начнется.
– Что за эпидемия?
