Надежды Эдуарда, таким образом, ничем не увенчались, и Шотландия, бедная, но гордая и измученная постоянной гражданской войной, так и оставалась независимым государством, которым ее сделали Брюс и Уоллес, а также в результате и постоянной угрозой английскому тылу. В то же время по ту сторону пролива Англия продолжала сохранять свою огромную военную империю, вновь обретенные земли которой, в отличие от все еще лояльной Гаскони, каждый год становились все более враждебными к своему высокомерному и хищному доминиону. В прошлом английские короли – потомки старинной ветви княжеского дома Анжу и Аквитании – вели себя как французы и управляли своими французскими провинциями с помощью местной знати и бюрократии. Но в связи со своими победами над королями дома Валуа и растущим отождествлением английских франкоговорящих лордов со своим англосаксонским йоменством – союз, скрепленный пролитой кровью на полях сражений, – правители Англии становились все более замкнутыми на своем острове. Гордость тем, что все они англичане, и вместе с ней презрение к иностранцам начали выходить за рамки класса, речи и идеологии, которые так долго отождествляли их с прародиной по ту сторону пролива. В октябре 1362 года главный судья суда Королевской Скамьи впервые открыл заседание парламента на английском языке – прецедент, которому последовал канцлер при открытии следующего парламента. В том же году было введено, что рассмотрение всех дел должно вестись на родном языке на том основании, что французский был «слишком мало известен в королевстве» и что «люди, которые предъявляют иски или которым предъявляются обвинения в судах, не знают, что говорится за, а что против них их адвокатами или судьями». И хотя недостаток точности выражения языка – который очень долго являлся презираемой речью «горцев» – технически сделал это непрактичным, и на протяжении еще нескольких веков юристы продолжали при разборе дел использовать французский, чтобы выразить точные понятия, которые требовала профессия, судебные же споры в королевских судах с тех пор проводились на английском языке. Старый романтический язык западного рыцарства стал теперь речью правящего класса; а спустя поколение высокорожденная аббатиса у Чосера говорила по-французски, но «не забавным парижским торопливым говорком», который был ей неизвестен, но «как учат в Стратфорде атте Боу».
В 1363 году, частично чтобы доставить удовольствие гасконцам, а частично чтобы обеспечить стабильное положение вновь приобретенного государства, наследник престола был послан в Аквитанию в качестве суверена и независимого правителя, который подчинялся только власти своего отца. Здесь он держал блестящий двор, при котором, по слова чендосского герольда, «обитая в полном величии, радости и веселье, щедрости, благородстве и честности, все его подданные и все его люди нежно любили его». При этом как бы сильно гасконцы ни наслаждались своим новым герцогом как идеалом рыцаря и первым воином своего времени, они не любили ни налогов, которые он установил, чтобы содержать свой расточительный двор, ни толпу английских лордов и чиновников, которых он привез собой для управления герцогством. Еще меньше это чувство испытывали простые люди новых французских провинций, отошедших к Англии. Новым великим сенешалем Аквитании стал чеширский рыцарь сэр Томас Фелтон; сенешалем Пуату – его кузен сэр Уильям также Фелтон; Сентонжа – сэр Болдуин Тревиль; Керси – сэр Томас Уолкфер; Лимузена – Лорд Рос; Руэгра – сэр Томас Уитенхол; Ангумуа – сэр Генри Хей; Ажене – сэр Ричард Баскервиль. Даже рыцарственность, здравый смысл и умеренность нового великого коннетабля Аквитании всеобщего любимца сэра Джона Чендоса не могли затмить чувство стыда, испытываемого гордой гасконской знатью от того, что иноземцы должны занимать самые высшие посты их древнего герцогства.