Без его спроса вернув его к жизни, связав их жизни, она вновь приковала его к себе, без надежды на свободу. Она отрезала пути отступления и вела себя так, будто бы не совершила того поступка, обернувшегося для него адом. Будто бы не исчезала на три года, словно никогда и не существовала в его жизни.
Она вернулась, вновь вся из себя прекрасная и — Питер был сбит с толку от этого осознания — по-прежнемулюбимая…
Она пыталась уверить его, что жизнь без него для неё оказалась сущим адом, но он не мог позволить ей говорить так. Она не знала, совершенно не подозревала, что было с ним. Что пережил он, прежде, чем она перестала быть ему нужной. Он был уверен, что она не испытала и сотой доли того, что испытал он. Она не прожила все эти годы так, будто бы каждый день — это десяток лет. Она и не подозревала, что без неё он сошёл в ад. Без неё его жизнь потеряла все краски, он растратил смысл жизни.
Она не имела права вновь врываться к нему, подобно урагану. Не имела права вновь пробуждать то, что, казалось бы, затихло навечно.
...Она не имела ни единого права позволить ему вновь её полюбить…
Очнувшись от смертельного сна, узнав, что она натворила ради него, он был просто взбешён. Он не верил в то, что она была способна это сделать, что была готова лишиться жизни ради него. Кто ей это позволил? Кто позволил ей жертвовать собой ради него?
Чувства, что знакомой волной всколыхнулись в нём, когда он увидел её, причинили даже более сильную боль, чем те, которые он испытывал, когда она была вдали от него. Она вновь причиняла боль и Питер не собирался давать ей такую возможность. Единственным возможным выходом было полное равнодушие, которое, как ему казалось, сыграть было проще простого, ведь за всё это время он научился прятаться за масками. Но какого же было его удивление, когда он понял, что от неё спрятаться не получится.
С каждым днём и часом он отстранялся, восстанавливал стены, не способные пропустить к нему её: новые, прочные. Но каждая из них рушилась от её голоса, глаз, от неё самой. Его уверенность в том, что она ему не нужна становилась всё прозрачнее и прозрачнее, в итоге разрушившись окончательно.
Тогда-то и пришло осознание.
...Она была до сих пор ему нужна…
Питер понимал, что рано или поздно чувства, тщательно упрятанные глубоко внутри, окажутся сильнее, но упорно их давил. Он грубил ей, клялся ей в том, что всё прошло. Он делал всё, чтобы доказать ей, оттолкнуть, забыть её.
Он, конечно, доказал ей, что давно уже двигается дальше, но от этого легче не стало. Он не знал, что убивал её. Не знал, что своими действиями вёл её к единственному, как ей казалось, выходу.
Он понимал, что его оборона расходится трещинами и от этого злился сильнее. Четыре трещины хватило для того, чтобы сдаться и чуть ли не кинуться в её объятия вновь.
Первая трещина — его согласие стать друзьями.
Вторая трещина — попытка отправится с ней на встречу к Лорду.
Третья трещина — поцелуй, вырвавшийся из него совершенно внезапно. Изначально, когда только увидел её, он даже и не планировал ничего такого, но, Великий Аслан, как же она его вывела! Тот несдержанный поцелуй был способом показать то, как же он устал держаться, как же он скучает.
Четвёртая трещина, ставшая последней, разрушившей его стену, стала её исповедью и их поцелуями, с помощью которых он опровергал все свои бывшие слова.
В тот день он понял, что перегнул палку. Она кричала ему в лицо всю правду. Кричала обо всём, что рвало её душу. Уже не он, а она доказывала, что им друг без друга не справится и он ужасался от того, что она, чёрт возьми, была права. Во всём права.
Когда на его губы обрушивались её поцелуи, он понимал, что всё, что себе настроил за все эти годы – рушиться, будто бы по мановению волшебной палочки или одного простого щелчка пальцев.
Именно тогда, перед убежищем, в котором находилась его сестра и лучший друг, он признал собственное поражение и с тем же остервенением и жадностью отвечал на её прощальные — тогда он этого ещё не понимал — поцелуи. Он дарил им надежду на то, что всё закончится и у них получится вновь, но у неё были другие планы… Из-за его собственной глупости и упрямства он потерял её. Потерял вновь.
Концом стал тот день, когда в его груди, там, где билось их единое сердце, стало ощущаться не так, как раньше. Ведь он ещё не знал, что именно в тот момент она совершила одну из самых страшных ошибок в своей жизни. Она приняла метку, разрушив собственную душу и вновь разбив его, казалось бы начавшее заживать от сильнейших ран, сердце.
