Конде морщится от истеричного ора, что издает моё горло. Я визжу, надвигаясь на него. Едва ли я могу что-то осознанно сказать. Перед глазами лишь Рейвен. В голове лишь одна мысль — я не могу ее ему отдать. Я лучше умру. Конде не собирается мне ее отдавать и тогда я принимаю одно-единственное решение. Метнувшись к нему, я хватаю из его ножен кинжал, и, воспользовавшись его заминкой от шока, прислоняю лезвие к горлу. По моим щекам текут слезы, перед глазами кровавая пелена. Я готова, готова на все.
— Она мое все, Конде, — я больше не кричу, мне остается лишь шептать. Конде трясет, он уже едва ли держит ребенка на руках — те ослабели, колени дрожат. Его взгляд прикован к кинжалу. И тонкой капельке крови, которую я чувствую своим горлом. Боли нет. Лишь животный ужас. — Прошу тебя, если ты ее заберешь… — я рыдаю, мой голос срывается, но брат не в лучшем состоянии. Сейчас мы оба готовы пойти на все, — мне незачем жить. Пожалуйста…
Конде воет, качает головой и сжимает крошку сильнее. Мне физически больно даже смотреть на это. Его огромные лапищи так сильно сжимают ее крошечное тельце… Она уже даче не кричит, а лишь изредка пищит. Ей плохо… Боже милостивый, она задыхается…
— Ты не сделаешь этого, — Конде качает головой, — ты до сих пор связана с Питером.
Сейчас мысль о Питере — последнее, что меня волнует. Я готова пожертвовать и им ради дитя Сьюзен. Ради той, кого я обязана защищать.
— Пожалуйста… — я давлю на лезвие сильнее и Конде орет. Опустившись на колени, он протягивает Рейвен мне. Откинув кинжал, я тут же бросаюсь к ней, хватаю ее и бережно жму к себе. Плачу, целую ее везде, куда только попаду, а также между поцелуями шепчу «спасибо». Кому и для чего — все равно. Лишь одно важно — она со мной, в моих объятиях. Она моя.
Не сразу понимаю, что вокруг — тишина. Отрываться от ребенка страшно, но я поднимаю глаза. Леа, милая Леа, вяжет руки Конде — тот сидит, понуров голову, совершенно отрешенно. Гатх спокойно стоит неподалеку, внимательно оглядываясь вокруг. Я не вижу Лорда — видимо тот сбежал, но мне становится все равно в ту же секунду, когда я вижу Питера. Единственное пересечение взглядов и силы вновь со мной. Он медленно плетется по направлению ко мне так, словно бы не уверен стоит ли. Волочит свой меч по земле, даже не пытаясь его поднять и убрать в ножны. Я встаю — ноги дрожат, но важно ли это мне, когда перед глазами, всего в нескольких шагах, любовь всей моей жизни?
— Питер… — я хриплю, поддаюсь навстречу и буквально падаю ему в руки. Звон меча лишь на секунду отвлекает меня от созерцания любимого. Слезы новым потоком хлещут из глаз, но мне все равно. Я чувствую… Его руки, бережно берущие мое лицо в ладони, его дыхание — несвежее и тяжелое, его тело, крепкое и теплое, такое, какое было всегда, каким я его запомнила. Я вижу самые прекрасные голубые глаза на свете, сейчас полные слез. Его губы… мне страшно на них смотреть, но вскоре это уже не требуется. Его губы сминают мои в нежном поцелуе и я всхлипываю прямо в поцелуй. Боже, боже, боже, Питер, боже, боже, это действительно он… И он целует… Рейвен успокаивается между нашими телами, но сейчас, впервые за долгие часы, я могу подумать не только о ней, но и о том, в чьей груди мое сердце.
— Питер, — я плачу, когда он отрывается, тянусь к его губам и вновь получаю поцелуй, который полон нежности и прекраснее, чем первый. Мне плевать — я нуждаюсь в нем, нуждаюсь так, как не нуждалась ни в ком. Я облизываю его губы, перехожу поцелуями на щеки, мокрые и липкие, целую его закрытые мокрые глаза, ощущая под губами ресницы, целую его губы и даже уши. Мне все равно, как это выглядит. Я хочу чувствовать его. И могу лишь молиться, что у меня его не заберут. Не отнимут. — Питер…
Питер отпускает мое лицо и пальцами тянется за воротник. При касании к обнаженной шеи его кончики буквально бьют меня током, но таким приятным, что хочется ощущать это вновь и вновь. Я целую его все то время, что он возится с моим платьем. Он ловит мои губы как раз в тот момент, когда я тянусь к нему, и мы вновь дарим друг друга нежность, в которой тонем. Еще несколько секунд, в которых хочется остаться навечно, а после Питер наконец добирается до того, в поисках чего сводил меня с ума. Я бездумно перевожу взгляд на его руки, которые держат между нами кулон. Тот самый ненавистный кулон. Я испуганно смотрю в его глаза, полные слез и сладкой нежности. Я хочу так много ему сказать — в основном, что безумно люблю, но Питер не дает мне произнести и слова.
— Я хочу чувствовать тебя, — говорит он, обхватывая кулон рукой. Он смотрит не на него, а мне в глаза, смотрит несколько секунд.
— Верни меня, — всхлипываю я, смотря точно на него. Нет ничего более притягательного, чем Питер и все, что с ним связано, — умоляю тебя.
