Потом она встала и, пошатываясь, обошла вокруг стола, направляясь к небольшой стойке с мечами и боевыми топорами, стоявшей у стены позади Эрагона, рядом с нишей, прикрытой занавесью из алого шелка. Опасаясь, что она намерена причинить себе еще какое-нибудь увечье, Эрагон вскочил на ноги, опрокинув при этом дубовое кресло и протягивая к ней руки. Но почти сразу понял, что направляется она как раз к этому прикрытому занавесью алькову, а вовсе не к стойке с оружием, и резко убрал руки, боясь оскорбить ее.
Пришитые к шелку бронзовые кольца, на которых висела занавесь, со звоном ударились друг о друга, когда Глумра отдернула ткань в сторону. За ней находилась глубокая темноватая ниша, стены которой были украшены резьбой в виде рунических символов и различных фигур и предметов, выполненной с таким фантастическим мастерством, что Эрагону трудно было оторвать от них глаза; ему казалось, что можно часами любоваться на них, но так и не понять сути этих сложных каменных образов. В нише на нижней полке он увидел фигурки шести главных богов гномов и еще каких-то девяти неведомых Эрагону существ; резчик изобразил их черты преувеличенно подчеркнутыми, видимо стремясь как можно лучше передать их характер.
Глумра вытащила из ворота платья какой-то амулет, сделанный из золота и серебра, поцеловала его, прижала к ямке под горлом и, опустившись перед нишей на колени, запела на языке гномов погребальную песнь. Ее голос то резко возносился ввысь, то столь же резко опускался на басы, следуя странному и прихотливому рисунку печальной мелодии. Сила этого пения была столь велика, что у Эрагона выступили на глазах слезы. Несколько минут Глумра пела, потом умолкла, но продолжала неотрывно смотреть на изображения богов. И постепенно искаженное горем лицо ее разглаживалось, мягчело, и там, где Эрагон раньше видел только ярость, горе и безнадежность, появилось выражение смирения, покоя и высокой одухотворенности. Все черты ее лица, казалось, излучали мягкое свечение. И столь неожиданной была эта метаморфоза, что Эрагону показалось, что перед ним не Глумра, а совсем другая женщина.
– Нынче вечером, – тихо сказала она, – Квистор будет ужинать за одним столом с Морготалом. Это я точно знаю. – И она снова поцеловала свой амулет. – Жаль, что и я не могу преломить с ними хлеб, с моим сыном Квистором и моим мужем Бауденом, но мое время заснуть вечным сном в катакомбах Тронжхайма, увы, еще не пришло. А Морготал никогда не допустит в свои чертоги тех, кто сам пожелал ускорить свой приход туда. Но я знаю: когда-нибудь наша семья непременно воссоединится и я снова встречусь со всеми своими предками, жившими еще в те времена, когда великий Гунтера сотворил из тьмы этот мир. И это я тоже знаю совершенно точно.
Эрагон опустился на колени рядом с нею и хрипло спросил:
– Откуда ты все это знаешь?
– Потому что это так и есть. – Медленными движениями, с величайшим уважением Глумра коснулась кончиками пальцев ступней каждого из каменных божков. – А разве может быть иначе? Ведь наш мир не мог сам себя создать, как не может сам себя создать ни меч и ни шлем; единственные существа, способные выковать и землю, и небеса, и объединить их, – это наши боги, те, кто обладает истинной властью над нашим миром, а потому именно к ним мы и должны обращаться, если хотим получить ответы на наши вопросы. Только им я могу доверять всем сердцем, ибо лишь они утверждают и обеспечивают справедливость в этом мире. И моя вера помогает мне избавиться от тех страданий, которые испытывает моя плоть.
Она говорила с такой убежденностью, что у Эрагона внезапно возникло желание разделить с ней ее страстную веру. Ему ведь тоже всегда хотелось, отбросив в сторону все сомнения и страхи, поверить в то, что жизнь – каким бы страшным ни казался временами окружающий их мир – состоит не из одних лишь бед и несчастий. Ему хотелось верить, что он, теперешний Эрагон, не исчезнет полностью даже тогда, когда чей-то случайный меч отсечет ему голову, и что в один прекрасный день он вновь встретится с Бромом, с Гэрроу и со всеми остальными, кого он любил и кого потерял. Его переполняло сейчас страстное стремление обрести надежду и успокоение, и это так сильно подействовало на него, что даже пошатнулся, словно земная твердь поплыла вдруг под его ногами.
И все же…
