Эрагон. Книги 1-4 полностью

Ненавистней всего Эрагону была несправедливость подобного конца. Ему казалось неправильным то, что столь­ко людей, эльфов, гномов, драконов и других существ страдали и погибали во имя безнадежной, недостижимой цели. Неужели действительно безнадежной? Неужели не­достижимой? Нет, не может быть, чтобы один лишь Галь­баторикс оказался причиной столь ужасного краха. Недо­пустимо, неправильно, если он избежит наказания за свои злодеяния…

«Но почему— спрашивал себя Эрагон.

И тут он припомнил видение, которое им с Сапфирой так упорно показывал некогда старейший из Элдунари, Валдр — доказывая, что мечты и заботы скворцов ничуть не менее важны, чем заботы королей.

— Подчинись! — крикнул Гальбаторикс, и сознание пронзило мозг Эрагона, словно тысячи острых ледяных осколков, словно горячие языки пламени, сжигающие из­нутри. Эрагон громко вскрикнул и в отчаянии мысленно обратился к Сапфире и Элдунари, но их разумы пребыва­ли в осаде, атакованные Элдунари диких драконов. И тогда он сам, нарушая все правила, отнял у них немного мыслен­ной энергии и с помощью этой энергии составил и произ­нес заклятие.

Собственно, это было заклятие без слов, ибо магия Гальбаторикса не позволила бы ему вымолвить ни слова, да и никакими словами невозможно было описать то, чего хотел Эрагон, и то, что он в данный момент чувствовал. Для этого не хватило бы целой библиотеки мудрых книг. Его заклятие было продиктовано скорее инстинктом и эмоциями, языка для этой цели было бы недостаточно.

То, чего он хотел, было одновременно и просто, и слож­но. Он очень хотел, чтобы Гальбаторикс понял… Да, чтобы он понял неправильность своих действий. Это заклинание не было атакой на него. Это была попытка поговоритьс ним. Если ему, Эрагону, предстояло всю оставшуюся жизнь про­вести у него в рабстве, то он хотел бы, чтобы прежде Галь­баторикс осознал, какое преступление он совершил, осоз­нал полностью и до конца.

Когда магия начала действовать, Эрагон почувство­вал, что Умаротх и остальные Элдунари почти полностью переключили свое внимание на него, одновременно пыта­ясь сдержать мысленный натиск принадлежащих Гальба­ториксу драконьих душ и разумов. Сотни лет безутешного горя и гнева сделали свое дело, и бывшие драконы, как бы сплавив свои мысли с мыслями Эрагона, стали постепен­но изменять суть созданного им заклинания, углубляя его, расширяя, добавляя ему новый смысл, и оно стало значи­тельно мощней и обширней, чем он того хотел.

Это заклинание теперь должно было не только доказать Гальбаториксу, что вся его жизнь, все его действия были неправильны», но и заставить его пережить те чувства, как плохие, так и хорошие, какие он вызывал у других с момен­та своего появления на свет. Заклинание получилось куда боле сложным, чем все те, которые Эрагон смог бы создать сам, так как заключало в себе куда больше, чем был спосо­бен воспринять один человек или один дракон. Каждое Эл­дунари внесло свою лепту в эти чары. Сумма этих вложений привела к созданию таких чар, которые охватили своим воздействием не только всю Алагейзию, но и простирались далеко в глубь времен, завершаясь в той точке, когда ново­рожденный Гальбаторикс издал свой первый крик.

Это было, как представлялось Эрагону, самое великое произведение магического искусства, какое когда-либо создавали драконы. А он лишь послужил для них послуш­ным инструментом. И оружием.

Сила Элдунари хлынула в него, как воды океана, и Эрагон почувствовал себя жалким, хрупким суденыш­ком. В какой-то момент ему показалось, что у него просто кожа лопнет, не выдержав этого невероятного напора, этого потока мысленной энергии, проводником которой он сейчас являлся. Если бы не Сапфира, он бы тут же мгновенно и умер, полностью исчерпав свои силы и не в силах справиться с ненасытными требованиями разбу­женной драконами магии.

Вокруг, казалось, померк даже свет беспламенных светильников. В ушах у Эрагона звучало эхо тысяч голо­сов — невыносимая какофония боли и радости, отголоски которой доносились до него как из настоящего, так и из да­лекого прошлого.

Морщины на лице Гальбаторикса вдруг резко обозна­чились, а глаза странным образом выпучились так, что буквально вылезали из орбит.

— Что ты натворил? — спросил он каким-то пустым на­пряженным голосом и отшатнулся, прижимая к вискам стиснутые кулаки. — Что ты такое сделал?

И Эрагон с огромным усилием ответил:

— Заставил тебя понять.

Гальбаторикс уставился на него с выражением пол­нейшего ужаса. Мускулы у него на лице дергались сами по себе, искажая его черты. Его тело сперва начало дрожать, а потом забилось в судорогах. Страшно оскалившись, он прорычал: