Однако убийственное ощущение того, что происходит нечто ужасное, непоправимое, продолжало преследовать Эрагона; эти предчувствия сдавливали ему грудь, словно он был обмотан слоями тяжелой мокрой ткани, они глушили его разум, и ему трудно было заставить себя думать о чем-то ином, кроме смерти и поражения. Ему казалось, что весь мир рушится вокруг него, что все то, чего они, вардены, с таким трудом добились, исчезает на глазах, и он ничего не может сделать, чтобы остановить этот процесс. Чувство собственной беспомощности изнуряло Эрагона, подавляло его волю; ему хотелось просто забиться в уголок и ничего не делать, предаваясь горестным мыслям. Однако он упорно сопротивлялся этому желанию, считая, что лучше уж тогда сразу умереть, и продолжал трудиться наравне с эльфами, несмотря на все сильнее охватывавшее его душу отчаяние.
Настроение у него не улучшилось, даже когда Глаэдр установил с ним мысленную связь.
«Если бы ты тогда послушался меня, мы, возможно, остановили бы Торна и спасли Насуаду», — сказал старый дракон.
«А может, и не спасли бы, — возразил Эрагон. Ему не хотелось больше обсуждать эту тему, однако он все же прибавил: — Как ты мог позволить гневу настолько затуманить твой взор! Ведь убийство Торна — это отнюдь не решение главной проблемы. И потом, разве ты имел право убивать одного из последних, во всяком случае очень немногих, представителей вашего народа?»
«Как ты смеешь учить меня, детеныш! — взревел Глаэдр. — Разве ты способен понять мое горе? Понять, ЧТО я утратил?»
«Я тебя понимаю, причем лучше многих других», — сказал Эрагон, но Глаэдр уже успел прервать с ним связь и вряд ли слышал его слова.
Они с эльфами как раз потушили небольшой пожар и принялись тушить следующий, когда их отыскал Роран. Схватив Эрагона за плечо, он с тревогой спросил:
— Ты не ранен?
Эрагон был страшно рад, видя двоюродного брата живым и невредимым.
— Нет, со мной все в порядке, — сказал он.
— А Сапфира?
— Эльфы, наверное, уже залечили раны, которые нанес ей Торн. Как там Катрина? Ей ничто не угрожает?
Роран сказал, что Катрина в безопасности, но почему-то продолжал смотреть на Эрагона с тревогой.
— Скажи мне честно, Эрагон, что случилось? — спросил он. — Что происходит в лагере? Я встретил Джормундура — он мчался, не разбирая дороги, точно цыпленок, которому голову уже отрубили, а он все еще бежит по двору. И стражники Насуады мрачны, как смерть; я так и не смог ни с кем из них толком поговорить. Нам что, грозит еще какая-то опасность? Неужели Гальбаторикс решил первым пойти в атаку?
Эрагон быстро огляделся и отвел Рорана в сторонку, где их никто не мог подслушать.
— Только ты пока никому ничего не говори, — предупредил он брата.
— Слово даю.
И Эрагон в нескольких коротких фразах описал Рорану создавшуюся ситуацию. К тому времени, как он умолк, лицо у Рорана стало совершенно белым, и помертвевшими губами он прошептал:
— Но не можем же мы распустить свою армию!
— Конечно не можем. И не должны. И этого, разумеется, не произойдет. Пусть король Оррин возьмет командование на себя, или же… — Эрагон помолчал, выжидая, когда мимо них пройдут несколько варденов, потом сказал: — Останься со мной. Останешься? Мне очень нужна твоя помощь.
— Моя помощь? А что тебе толку в моей помощи?
— Тебя в армии все любят, Роран. Даже ургалы. Ты для варденов — Роран Молотобоец, герой Ароуза. Твое мнение имеет вес. И это, возможно, вскоре окажется весьма важным.
Некоторое время Роран молчал, потом кивнул и сказал:
— Хорошо, я, конечно, помогу тебе всем, чем смогу.
— Пока что просто присматривай, чтобы эти солдаты тут снова не появились, — сказал Эрагон и снова направился тушить вместе с эльфами пожары.
Через полчаса, когда покой и порядок снова понемногу начали восстанавливаться в разоренном лагере варденов, Эрагона разыскал гонец и сообщил ему, что Арья просила его немедленно прийти в шатер короля гномов Орика, где уже находится и она сама.
Эрагон и Роран переглянулись и вместе двинулись в северную часть лагеря, где раскинулись палатки гномов.
— Выбора нет, — говорил Джормундур. — Насуада выразила свои пожелания достаточно ясно. Ты, Эрагон, должен теперь занять ее место и возглавить варденов.
Лица всех тех, что сидели кружком в центре палатки, были суровы и непоколебимы. Темные тени льнули к их впалым вискам, застревали в глубоких морщинах у них на лбу. Все это были весьма различавшиеся между собой «двуногие», как назвала бы их Сапфира. Единственным существом, которое не хмурилось, была сама Сапфира, которая тоже участвовала в этом высоком собрании, всунув в шатер голову; впрочем, и у нее настроение не было таким уж мирным: верхняя губа приподнята, видны клыки, и кажется, будто она вот-вот гневно зарычит.
