На взгляд Всеволода неправильно было что так, что этак. И отпускать мерзкую тварь нельзя. И убивать после легкомысленного обещания, что вырвалось из уст тевтона.
– Конечно, – губы немца скривились. Говорил он теперь, не таясь от волкодлака, – по-русски говорил, на языке, известном старухе оборотню. – Я освобожу душу вервольфа и отпущу в адову бездну, где ей самое место. Исполнять иное слово, данное нечисти темного мира, – грех.
Яростный вскрик разорвал ночь.
Человеческий вскрик и волчий рык.
Старуха услышала. Старуха поняла. Старуха распахнула глаза.
Забилась по земле.
И старуха больше не была старухой. Стремительно, молниеносно происходило обратное превращение. Дряблая кожа грубела и обрастала шерстью. Клочья шкуры вновь появились на животе, на груди, на костлявых бедрах шаманки, закрывая обвислые морщинистые складки. Лицо утрачивало человеческие черты. Оскаленная морда обезумевшего зверя – вот во что обращалось старушечье лицо.
И нет уже рук и ног – есть прежние лапы.
И прежние когти. И клыки. И прежняя ненависть в глазах. А впрочем... ненависти и злобы было теперь в горящих глаза куда как больше.
Иссохшая старушечья грудь болталась, подметая землю грязными сосками, больше похожими уже на сосцы старой волчицы. Но вот и они потонули, исчезли бесследно в отрастающей звериной шерсти с седым человеческим волосом.
Конрад ждал. С мечом наголо и кривой ухмылкой. Медля с ударом. Наслаждаясь будто неприглядным зрелищем и мучениями раненой твари. Наверное, у тевтона тоже имелись основания ненавидеть... Что ж, истинная ненависть всегда взаимна.
Рывок. С ревом, сорвавшимся в визг, волкодлак, пригвожденный к земле, вдруг ринулся к германскому рыцарю. Из всех силы, что еще оставались. А их, как выяснилось, было не так уж и мало. Сил.
И ненависти. Той, которая всегда взаимна.
Снова – ви-и-изг.
На задних, прибитых к земле лапах оборотня треснула шкура и плоть. А передние отчаянно загребали когтями чернозем, траву и воздух. Из-под крошащейся корки засохшей глины-сукровицы брызнуло свежее, темно-красное. Под чудовищным напором перекосилось обломанное копейное древко. Выковырнулся, подцепив влажный комок дерна, наконечник, что был с разгона, с седла вогнан Конрадом глубоко в грунт.
Случилось невероятное. Оборотень освободился.
И – только ямка в земле. Там, где прежде торчал кусок тевтонского копья.
И ямка стала лужей. И лужа ширилась – слишком много натекло из раны. И все текло, текло... Волкодлакская кровь на наконечнике стала похожа на землю. Спеклась, затвердела черной окалиной над густой серебряной насечкой. Флажок-банер и все осиновое древко окрасилось темно-красными потеками.
Всеволод инстинктивно отскочил, поднимая мечи.
А волкодлак с перебитыми ногами нелепо копошился, дергался, извивался на земле. Стегая застрявшим в ране толстым копейным ратовищем высокую траву и густой кустарник.
Жутковатое зрелище.
Еще один рывок. Теперь оборотень не кричал даже. Видимо, не желал понапрасну расходовать силы на бессмысленное сотрясание воздуха. Зато тварь снова сдвинулась с места. Тварь ползла. Молча. На брюхе, вывернув задние ноги, волоча за собой кусок копья, оставляя позади жирный кровавый след, подобно гигантскому сочащемуся красным слизняку. Тварь скребла когтями и все тянулась, тянулась к тевтонскому рыцарю. Хрипела что-то – не понять, не разобрать. Издыхала, но ползла.
Одной лишь ненавистью уже, наверное, движимая.
Из раны лилась кровь. Из глаз – слезы. Из раззявленной пасти – клочьями падала пена.
«Хватит! – решил Всеволод. – Пора прекращать!»
Его опередили. Прекратили. Конрад шагнул навстречу твари. Клинок рыцаря прогудел в воздухе блестящей дугой. Прямая полоска заточенной стали и серебра ударила сверху вниз.
Хрустнуло.
Треснуло.
Передние лапы волкодлака и голова с раззявленной пастью откатились в сторону. Комья земли и комочки крови, мгновенно запекшейся и почерневшей от соприкосновения с посеребренным клинком, разлетелись сухим фонтаном.
Потом иной фонтан ударил густыми тугими струями. Крови вокруг стало еще больше.
Обезглавленное тело с культями-лапами трепыхнулось. Дернулся в последний раз обломок копья в ногах оборотня. Когти на отсеченных конечностях сжались в жуткое подобие кулаков, пронзив голые морщинистые ладони зверя... полузверя... Глаза закатились.
А пасть все открывалась и закрывалась. А клыки и зубы все пережевывали со скрипом пучок сочной травы, попавшей меж ними. Отрубленная голова словно пыталась что-то вымолвить и никак не могла.
Бело-красная пена, истекавшая изо рта волкодлака, заметно позеленела от травяного сока.
Солнце над головой. Горы и камни вокруг. Русичи, привыкшие к равнинным лесам и приграничным степям дикого поля, с интересом и настороженностью смотрели вокруг. Конрад если и был увлечен горной дорогой, то не показывал вида. Бранко ехал впереди. Проводник-волох вел отряд уверенно и безбоязненно.
