Жалкий отпрыск славного сплитского семейства Альберти кричал с пустых дворянских скамей в безлюдном соборе, бросая вызов архиепископу. Одиночка, сейчас он представлял здесь свое спесивое дворянское сословие, защищавшее подвергшийся угрозе порядок. Верно, не мог не призвать Доминис, он остался чужд всем группировка» осаждаемой врагами общины. Каждая из них имела свои святыни и свои знаки отличия, недоступная для тех, кто не состоял ее членом. Отрицавший эти препоны и перегородки свободный ум неминуемо оказывался изолированным. Зажженные свечи в центральном алтаре как бы несли караул перед притвором, где темнел королевский трон. Так завершалось его правление, по существу даже не начавшись! Пространство позади колеблющихся свечей напоминало мертвецкую, отравляя легкие вонью свежей известки. Что здесь останется? Он попытался было убедить в чем-то своего сжигаемого лихорадочным пламенем могильщика.
– Каждый из вас прикрывается интересами своих единомышленников, неспособный услышать, что я говорю…
– Я слышал тебя, – перебил ревностный посетитель всех его проповедей, – я думал о каждом твоем слове. И тогда меня озарило… Ты – Понтий Пилат, прокуратор венецианских завоевателей! Так ты начал в Сене, так ты продолжал здесь, Пилат!
– Значит, ты меня поместил, безумец, в свою мистерию. А если б ты попытался понять мои намерения…
– Я раскусил тебя!
– Да, но только не меня, а созданный тобой призрак. Я хотел, чтоб вы узрели более широкие горизонты…
– И позабыли о своем, о том, что находится здесь? Этого ты хотел, премудрый Люцифер!
Произнося имя дьявола, доктор Альберти вздрогнул. Злоба завела его в такую даль, где до сих пор он еще не бывал. Растерянно смотрел он на архиепископа, стоявшего в торжественном облачении на кафедре у толстой колонны мавзолея, в окружении постыдных символов слепой веры. Брань вывела Доминиса из равновесия. Вспомнились многолетние оскорбления, а долго томившееся слово рвалось наружу. Обидчик вместо того, чтобы просить прощения, дрожа всем телом, оправдывался:
– Когда папа проклял Республику, ты всех науськивал на святой престол. И позже, когда Сенат стал на колени, ты продолжал бунтовать… Чего тебе здесь надо? Чего? Папа Павел Пятый запретил тебе появляться в церкви.
– Тут я предстоятель!
– Возвещено, – таинственно понизил голос обезумевший доктор, – в церковь войдет в мантии епископской антихрист…
Неистовый фанатик корчился на дубовом сиденье, точно в самом деле узрел антихриста. И после яростного своего нападения сник, потрясенный видением, которое сам вызвал. Ясного признака, как отличить врага от недруга, не было. Вечное подозрение поддерживало веру. Окруженный алтарями мучеников в пустом храме архиепископ содрогнулся при этой мысли. Антихрист? Как его узнать? Все, что он начинал и задумывал, все отпугивало верующие души. Неведомый дух говорил его устами, дух, происхождения которого он не знал. Сам Люцифер?
– Антихрист, возвещено, – бормотал почти лишившийся сил доктор, – водрузит вместо божества плоть и утвердит власть светскую. Ты заставлял своих учеников изучать материю, наслаждаться обнаженной плотью, ты защищал закон Республики. А куда ведет этот твой путь?
Расширенные безумием зрачки видели адскую цель, которая от Доминиса, исследователя, ученого, оставалась скрытой. Что мог он противопоставить убежденности доктора, кроме своих сомнений? Глухое чувство вины давно мучило прелата; теперь ему бросили в лицо – антихрист… А исходивший ужасом борец против дьяволов, трепеща, продолжал:
– Ты предал святого отца, который посадил тебя здесь, ты прокладывал путь безбожникам и тиранам…
Наконец доктору Альберти удалось поразить в самое сердце своего недруга, и ненависть ответила на вызов ненависти. И тот и другой годами оспаривали в противнике собственные сомнения сперва осмотрительно и учтиво, чтобы теперь отбросить всякие околичности. Их спор звучал в полутемном соборе богохульственно и искусительно, словно два демона столкнулись в обители окаменевших христианских мучеников, озаренные дрожащим сиянием алтарных свечей. Одинокие фигуры молящихся, подобно каменным изваяниям святых в нишах, замерли в закоулках огромного здания, безмолвно присутствуя при бесовской схватке.
Марк Антоний поднял руку, сгоняя минутное оцепенение, и все, что здесь произошло, показалось ему чудовищным фарсом. Слишком жалко и ничтожно! Растерянно оглядевшись по сторонам, он медленно спустился со своей кафедры, спустился навсегда.