– На селе народ тверже городских, – возразил непоколебимый загорец, – там дальше видят. В селах я находил единомышленников и по Неретве, и за Савой…
На коне и пешком прошел он эти долгие и опасные пути, заходя далеко к северу в поисках редких книг для библиотеки архиепископа. Непримиримость Доминиса поддерживала дух неутомимого его последователя, в то время как сам прелат уже стремился к покою, уединившись в своем кабинете. Здесь и там Иван оставлял своих сообщников, запоминал адреса, множа число друзей Доминиса, сам не зная зачем.
– Болтовня! Болтовня! – повторял Матей. – Книга, созданная у нас, для большого мира не существует. Отдай ее, мудрейший, туда, где тебя увенчают славой.
Постаревшему путешественнику не хотелось покидать насиженные места. На исходе жизни пускаться в далекие, неведомые края? Он надеялся, что под сенью мирта сможет снять урожай с нивы посеянных знаний и отдохнуть с чашей вина в руке рядом с женой. Наступила пора когда уже не привлекали открытия – в душе и мозгу столько всего накопилось, что необходимо было осмыслить додумать до конца. И вот теперь именно это, невысказанное, толкает в путь: его книга! Вопль, вырвавшийся из уст после долгих лет молчания, жалкого молчания панского вассала, был сильнее хворей, усталости, естественного желания отдохнуть, он заставляет забыть об осторожности. Пусть все, идущие по стопам мессии, услышат правду о церковном государстве!
Монахи поспешно упаковывали в сундуки рукописи и книги. Особую ценность представляла коллекция манускриптов на славянских языках, которую Доминис собирал годами и в которой были редчайшие экземпляры. Необычный красивый шрифт на переплетах уносил его думы· в те огромные, неведомые земли к северу от пояса гор куда он стремился в начале жизни, однако мечты его растоптали копыта турецких коней, заглушили вопли крестоносцев. Сгущающиеся тучи закрывали пути-дороги епископа. Он не различал больше, что находится перед ним, но оставаться на месте означало отречься от самого себя. Насколько легче было виттенбергскому реформатору, который мог гордо поднять голову перед порталом своего собора! А здесь, за спиной сплитского бунтовщика, капитул и дворяне вели переговоры с Римом, набожные горожане робели. Тяжелая грозовая туча окутала Доминиса; свинцом залило ноги путешественника. Как достигнуть надежного берега через океан тьмы? Сквозь шорох старых бумаг, которые перебирали его ученики, опечаленный пастырь слышал далекие голоса своей паствы, окружившей костры, где жарилось мясо, в его ушах звучали приветственные вопли в честь генерала иезуитов, и опять его охватывал страх перед подлыми прокламациями. Нет, здесь ему нельзя оставаться, здесь ему не выдержать!..
Густые облака закрыли горизонт. Ветер слабел, и парусник, на котором уплывал далматинский примас, медленно скользил в угрюмую неизвестность. По временам начинался дождь. Капогроссо, сидя на носу, встревоженно смотрел вперед. Опасная погода! Плотный туман поглощал звуки. Матросы напрасно натягивали паруса, большой посередине и два дополнительных на носу и на корме, в надежде заставить деревянную махину двигаться побыстрее. Капогроссо указывал, где подтянуть, где отпустить снасти, стремясь поскорее миновать опасный пролив – в непогоду венецианские корабли не слишком усердно охраняли проход.
Хмурый, дождливый рассвет, словно задушенный низкими облаками, соответствовал настроению Доминиса. Не радовали и озаренные солнцем берега и острова. Лучше вовсе ничего не видеть. Ведь столько красоты в этих пейзажах, которые он навсегда покидает! Он чувствовал себя собственником бесконечных пестрых виноградников, каменных склонов берега, прихотливо разбросанных на морской пучине островов. Нигде не была природа столь щедрой и любвеобильной, как в этом его королевстве. Но люди отравили ему наслаждение. И вот теперь его провожает долгое бесконечное стенание.
Погребальный плач вполне соответствовал…
Он решил в последний раз посетить родной дом и кладбище предков. Городок на холмах между двумя лощинами всегда был местом паломничества. Здесь зародилась его любовь к огромному миру, и вот после мрачных разочарований возвращался он к живописному, поросшему лесом, благоухающему берегу Раба.
Судно!
Капогроссо бросился вниз, и сигнал тревоги мгновенно вызвал команду из недр корабля на
Ускоки! Вот оно – то, чего так опасался невооруженный купец! Две лодки вынырнули из серой мглы, гребцы сильными взмахами гнали их к тихоходному кораблю. Ни ветра, чтоб ускользнуть, ни пушек, чтоб сразить нападающих. В лодках сидело человек по двадцать.
– Сдавайтесь! Сдавайтесь!