Монахиня внесла в библиотеку зажженный светильник и молча встала у двери. Шесть ласковых огоньков весело плясали вокруг изящного серебряного стержня, словно дружелюбно приветствуя своего хозяина. Доминису почудилось, будто пламя что-то шепнуло ему, а старый светильник вдруг показался верным добрым другом, которому глухой ночью он поверял сокровенные думы. Прежде всего, однако, нужно услать монашку, стоящую у входа. Уже несколько недель прислуживала ему эта девица, постепенно привлекая его внимание, и за неимением иного общества он стал даже заговаривать с ней. Молодая боснийка поразила его разумностью своих суждений, живостью и общительностью, которые даже суровый монастырский бытие смог подавить.
– Тяжко тебе в монастыре, послушница?
– Временами бывает невыносимо… Но мне помогает тогда отец Игнаций.
– Иезуит? Каким же образом?
– Он мой исповедник.
– Он уводит тебя к себе в келью…
– Не кощунствуй! Он – святой. Он рассказывает мне о жизни святых. И я хочу принести себя в жертву.
– Принести себя в жертву… а во имя чего?
– Во имя церкви, во имя спасения.
– Ты создана женщиной и должна ею быть.
– А что ожидает женщину в нашей глуши? В этих дымных темных норах? На козьих тропах, в постоянной нужде и сварах… Отец Игнаций открыл мне иной мир, далекий, тот, что существует возле святого престола.
– Ты хочешь попасть в Рим?
– Пока я недостойна. Но я могу заслужить это. Я просила отца Игнация назначить мне тяжкое испытание…
– И он отправил тебя ко мне на службу? – спросил архиепископ, и страшное подозрение зародилось у него в душе.
– Нет, мать-настоятельница.
– Маленькая моя послушница! Такие красавицы, как ты, которых провинциальные исповедники посылают в Рим, обыкновенно кончают любовницами кардиналов, причем это в лучшем случае… Меня ты не бойся! Я пришел из того мира, который раем небесным изображал тебе твой исповедник. Однако людям нашего племени там ничего не суждено добиться, кроме разве жалкой службы в наемных отрядах, дворцовых подачек и собачьей смерти под забором.
– И ты там тоже, высокопреосвященный, оскользнулся?
– Ты уже слыхала? Разумеется! В этом сплитском болоте громче всего звучит злословие. Римские фарисеи ополчились на меня. И отправили в самую дальнюю епархию. А чтоб я отсюда вовеки не выбрался, посадили на цепь. Пятьсот дукатов в год должен я им выплачивать! Проклятые мошенники! Страху и ненависти их не было меры. Развратники!
– Тебя возненавидели в Риме? И боялись… а почему?
– Потому что они глупы, наглы, коварны. Но пусть! Вместе с этим посохом нищего мне достался высокий титул.
– Примас Далмации и Хорватии!
– Может быть, он еще не исчез с моей митры. Я попытаюсь обновить духовную власть примаса на развалинах старой Хорватии. Это моя единственная надежда.
– Я беженка из старых краев. Поведешь ли ты, высокопреосвященный, крестоносцев, чтоб освободить мой родной город Дувно?
Юная боснийка вдруг предстала ему вестницей из областей, раздумья о которых целиком поглощали его. Долины по ту сторону горного кряжа, находившиеся под властью турок, благодаря этой девушке стали близкими. Необычайно отчетливо он представил себе судьбу христианской райи, а послушница рассказывала о том, как она бежала от турка, который скупал пятнадцатилетних девушек в гарем богатого аги. Францисканцы помогли ей перебраться в Сплит, где она тосковала по зеленым долинам. И Марк Антоний, призванный возглавить крестовый поход, принялся растолковывать боснийской девушке тайны высокой политики. Иезуиты и сторонники Габсбургов, объяснял он, интригуют на этих границах, стремясь где только можно напакостить Венецианской республике, но Рим и Мадрид уклоняются от обещаний поддержать местных жителей в их войне с султаном. И пока на севере и юге христианскую Европу раздирают свары, вряд ли удастся крестовый поход на западе и востоке. Он, архиепископ Сплитский, последний законный хранитель единства страны, будет по-прежнему назначать в Дувно и другие места по ту сторону гор своих викариев и епископов, а курии придется соглашаться, ибо в противном случае это станет рассматриваться как поддержка ею османской политики, направленной на отуречивание христиан. Однако пылкие слова прелата не проникали в сознание девушки, воспитанной в полном повиновении воинствующему ордену и подчинившей свой характер воле наставника, согласно иезуитскому принципу perinde ас si cadaver essent.[38] Холодом повеяло на ученого миротворца, когда он представил себе легионы иезуитов, исполнявших директивы генерала во мраке, накрывавшем Европу; и, надеясь вырвать эту отважную красавицу из когтей ужасного ордена, он попытался рассказать ей о своей юности, о том, как он сам взбунтовался против иезуитской дисциплины.
– Меня ведь тоже хотели сделать воином святого ордена, вооружив обетами и водрузив мне шлем на голову.
– И не вышло?
– Не смогли они справиться с моим нравом в иезуитском конвикте. Меня привлекало все недозволенное: запретные книги, тайные общества, любовь.
– Помоги мне, святая Урсула!
– Ты уж сама себе как-нибудь…
