Нахмурившись, примас без обиняков выразил свое мнение на этот счет. Сплитский дворянин попеременно краснел и бледнел, однако преданность делу церкви побеждала в нем стыд. Горячий защитник авторитета папы в коллегии кардиналов, он готов был отречься от самого себя и в равной мере унизить и погубить любого другого.
Страшная сила выросла внутри христианства, содрогался Марк Антонии. Церковь овладела имуществом и душами верующих. При полном господстве этой иерархия не было места свободной мысли человека. Как разрушить фараонову пирамиду? Как сделать, чтобы люди жили вольнее, пользуясь большими правами и испытывая большие радости, как раскрыть настежь двери для творчества и научных исследовании?
– Мгновение катарсиса, – проталкивал слова сквозь судорожно сведенное горло верный слуга церкви. – Только что вы видели здесь сборище масок. Вскоре станет ясно, кто есть кто. Я падаю перед вами на колени, первопрестольный, если я в дьявольском помрачении ума узрел неверный образ. Моя вина! Моя величайшая вина!
И он упал на колени. С отвращением отвернувшись от распростертого на полу человека, Доминис снова устремил взгляд в ночь. Кто есть кто? Густой мрак затянул все лица. Автор пиесы о страстях господних был готов провалиться сквозь землю, если он, примас, окажется тем, кого он здесь столь преданно ожидал. Медленно рассеивалась перед архиепископом тьма и возникали знакомые черты. А прихвостень шептал, корчась на полу:
– Я отдаюсь вам вместе с другими сплитскими дворянами, первопрестольиик, если вы провозгласите отделение от проклятой Венеции.
– Я здесь один, а кругом венецианские наемники и корабли!
– Так же, как освободители Клиса десять лет назад. Император вас поддержит, и хорватские дворяне примчатся сюда с войском, как встарь. И папское благословение будет с нами! Испанцы придут на кораблях…
Да, конечно, император поддержал бы его, если б, подобно клисским героям, он развернул знамя венгеро-хорватского короля; испанцы с юга Италии тоже охотно бы сюда приплыли; и Рим бы его благословил, конечно же! Все помазанники божьи могли теперь терзать проклятую республику, а что осталось бы ему, предстоятелю? И что бы вообще уцелело при новом разделе?
– А кто поручится, доктор, что в конце концов первым здесь не окажется боснийский паша?
– Освободившись от проклятого союзника османов, мы пойдем на Клис, а оттуда, вместе с хорватскими дворянами…
– Слишком вы много хотите, слишком много! Или слишком мало… Да, слишком мало вы мне предлагаете.
Устало смотрел он на Перистиль, обрубленный обвалившейся колоннадой. И вдруг его поразила мысль о том, сколь невелико само по себе это место его «королевской" прогулки. От выхода до противоположной стены пятьдесят шагов, и всегда так, пятьдесят вперед, пятьдесят обратно. Можно сойти с ума в огороженном камнем дворе! Потому он и беснуется тут, подобно этому автору мистерии о страстях господних, играя с призраками минувшего королевства!
– Поднимитесь, господин Альберти, я не тот, кому вы должны поклоняться.
– Но кто же вы? Кто? Вы не провозгласите отделение?
– Это не поможет обновлению нашего края. Венецианская республика ныне защищает принципы гражданского права, с помощью которого единственно можно покончить с политическим и религиозным самовластием Было бы ужасно, если б повсюду духовная и светская власть слились воедино.
– Вы, наместник папы, – пришел в ужас его недавний поклонник, – хотите отказать в послушании первосвященнику?
– Я здесь предстоятель. И веления епископа римского не приемлю.
– Ты равен ему?
– Завтра я отправляюсь на корабле в Венецию, чтобы стать бок о бок с защитниками человеческого права…
Ветер наполнял паруса, свистел и играл в снастях над головой. Поддувая с северо-востока, он помогал длинным рядам гребцов под палубой. Ожидался ураган. Большой деревянный челн скрипел, натужно одолевая волны. Удары ветра становились сильнее, и Марк Антоний держался за канат, повернувшись лицом к изжелта-серому Мосору. У подножия каменного исполина, в свете солнечных лучей, создававших контрастную игру теней, притулилась его епархия. В четырехугольнике огромного дворца поднимались башенки разной формы, а над ними высилась белая квадратная колокольня со сдвоенными романскими окнами, сужавшаяся кверху. Опустела резиденция примаса.
Но он вернется сюда, упрямо повторял Доминис, словно споря с ветром, подгонявшим корабль. Он вернется сюда примасом со всеми неотъемлемыми от его титула правами. Истинным главой церкви целого побережья, с признанными законом обязанностями перед севером страны! Ветер яростно бил его по лицу, трепал канат, за который он цеплялся, но он чувствовал себя равным ему и был полон решимости бороться со всеми фуриями…
