Она разбила скорлупу, в которую облек себя проницательный снятой. Он не желал идти дальше того, что лежало на поверхности монашеской добродетели. Лишь в отдельные мгновения взор его проникал глубже, и тогда ужасные предчувствия заставляли его бросаться на деревянную скамеечку для молений. Однако благодаря послушнице святого ордена истина вдруг во весь рост поднялась с мистической почвы, собственно, она всегда стояла перед ним, это он сам прятался от нее, прикрываясь маской благочестивого неведения. Истина о добродетели, истина о грехе, ослепляюще страшная истина о власти церкви! Невероятно, бормотал ou, зная, однако, что все обстояло именно так, как рассказывала женщина, которую сам генерал ордена иезуитов представил в качестве своей шпионки. И как бы это ни противоречило его роли в Замке святого Ангела, сейчас он не смог скрыть отвращения к этому столь совершенному созданию, чьи заслуги церковь отметила золотым знаком.
– Ты грязно служила ордену…
– Тот, кто чист, монсеньор, не служит.
– Ужасно!
– Что тебя ужасает? – Она грубо открывала ему правду. – В курии все шпионят за всеми, и на тысячу ладов. Да и ты сам без присмотра ли?
Да, он ничем не отличался от других. И это не казалось ему чудовищным. Его скорее поразила суть такой слежки. Божественное всевидящее око оберегало слабого от падения, однако надзор иезуитов по существу являлся грехом. Церковная иерархия оказывалась подлой, развратной и грязной, но не это само по себе представлялось самым страшным. Много страшнее было то, что извращенность лежала в основе власти святого ордена. Исповеди сплитского архиепископа и приставленной к нему орденом доносительницы являли собой горькое откровение, возмущавшее праведного кардинала. Епископы и каноники, о которых рассказывал Доминис, служили Риму лишь потому, что были непоправимо испорчены. Будь их совесть чиста и будь они преданы интересам своего диоцеза, они неминуемо оказались бы на стороне примаса: теперь же, рассорившись со всеми сословиями из-за постоянных обременительных повинностей, стяжав дурную славу своими пороками, под вечной угрозой лишения сана, они становились послушным инструментом папской политики. Орден шпионил за преступником не для того, чтобы помешать ему совершить преступление. Наоборот! Его грех служил для ордена средством опутать преступника. Потому и придумывались суровые наказания и противоестественные обеты, как объяснял в свое время возмутившийся архиепископ принявшей постриг неофитке. Во тьме Замка святого Ангела надломленному аскету вдруг открылись причины того, почему все глубже погружался в трясину святой престол, вместо того чтобы славить жертву Спасителя; и кардинал содрогнулся от собственной слепоты.
С самого детства он жил так, будто око Всевышнего лежало на нем. А что, если это было позой, трусостью или безумием? Суровые предписания, обеты бедности, послушания и целомудрия, древние каноны – все было столь невыносимо и безумно, что люди в страхе предпочитали грех. И, сокрушаемые чувством вины, либо замаливали его до конца дней своих, либо навеки оставались испорченными, погрязнув в разврате, верные слуги церкви…
