Терзаемый мучительной двойственностью, Скалья не мог больше выносить присутствия равнодушной, безнравственной аббатисы. Чтобы освободиться от ее взгляда и тяжести каменного свода над головой, он вышел в соседний покой, убранный для отдыха инквизиторов, оттуда перешел в пустынный двор, залитый светом молодой луны. Этот уютный внутренний дворик, Cortile di teatro.[45] Я был расположен внутри трехэтажного дворца на верхней площадке башни, окруженной зубчатым венцом. Здесь, прямо над казематами, где томились узники, папы Лев X и Пив IV устраивали театральные представления. На краю площадки находилось узкое отверстие, сквозь которое в камеры проникал воздух и немного света; через эту отдушину заключенные могли слышать голоса актеров и аплодисменты публики. Теперь одинокому кардиналу казалось, будто он присутствует на полуночном спектакле, поставленном по первой чести «Комедии» Данте. В одной из каменных могил, чей зарешеченный глаз был устремлен на крест святого Ангела, семь лет провел Джордано Бруно, в другой – томился мастер-ювелир и скульптор Бенвенуто Челлини, в третьей – красавица Беатриса Ченчи, в четвертой… В бесконечность уходила вереница истерзанных голодом, измученных, а затем умерщвленных или сожженных заживо людей. Здесь находились каменные ниши, куда бросали узников, и они умирали в них: здесь, в этом камне, были глубокие мешки, куда папские прихлебатели прятали тех, с кем было решено покончить без глума; самыми изощренными пытками славились эти казематы. А над подземельями для экзекуций воздвигли сцену, где при свете факелов под окнами папских покоев разыгрывался извечный фарс. Театральный дворик! Стиснув зубы, удерживал кардинал истерический смех, рвавшийся из перехваченного судорогой горла. Здесь театральные зрелища сопровождались воплями терзаемых жертв и аплодисментами восторга избранных, здесь взрывы смеха перемежались всплесками крови. Папа упивался спектаклями, поставленными в кулисах жуткой яви. И чем бездоннее открывалась пропасть внизу, тем неутолимее наверху оказывалась жажда наслаждения. Взгляд Скальи перешел на другую сторону дворика, где папа Климент VII построил роскошные термы, украшенные фривольными изображениями alla Pompeiana[46] и обогреваемые потоками теплого воздуха; постройка находилась непосредственно над вторым входом в темницы. Противоестественное и чудовищное, все это вместе составляло абсолютную дьявольскую гармонию в архитектуре Замка святого Ангела.
Сестра Фидес последовала за кардиналом и безмолвно остановилась позади него. Лунный свет, озарявший древние плиты и здания, словно растворял ужас, окутывая дворик серебристой тканью.
– Тебе приказано и за мною шпионить, как за сплитским архиепископом? – Повернувшись к женщине, Скалья высказал мучившее его предчувствие.
– Поможет ли тебе мой ответ?
– Твоя лаконичность внушает страх!
– Я откровенна с тобой, – шептала честная сестра, – как мне приказал генерал Муций. Но допустим, что твои подозрения уместны? Что тогда?
– Уходи!
– Ты избегаешь меня?
– Как ядовитой змеи. – Кардинал отступал к выходу в другой, симметрично расположенный дворик, откуда вел спуск вниз.
– Генерал это воспримет как выражение глубокого недоверия. – Ее дыхание он ощущал затылком. – Ты никогда не станешь государственным секретарем.
– Откуда ты знаешь, что я к этому стремлюсь?
– Я многое знаю!
Он предчувствовал это. Распутница явно была сильнее его, поколебленного в своей вере. Она познала все, чего он лишился, одолеваемый монашеской скромностью. Молча смотрел кардинал на венцы замка, озаренные лунным светом, который придавал им необычную легкость. В мерцающей римской ночи ему вдруг захотелось, чтобы окутанная тайной монахиня и впрямь шпионила за ним так же, как она поступила со своим прежним повелителем.
– А может быть, твой генерал вовсе и не приказывал ничего подобного?
– Может быть.
– Как мне узнать правду?
Она была неуловима, олицетворение некоей неземной белой непознаваемости. Теперь ему уже было трудно представить, что Доминис когда-либо мог ею обладать. Она переносила Скалью на тот, иной, исчезнувший в тумане далекий берег, где ничего не оставалось в памяти. В сдержанной улыбке всепрощающей мадонны крылись все добродетели и грехи мира. И помимо своей воли кардинал Скалья повторил слова обвиняемого:
– Вероломная Фидес! Твое лицо, расцветшее в монастырской тени, – совершенная маска, настолько совершенная, что она подавляет естественную красоту. Ты лицемерна, Фидес, и все в тебе искусственно, неверно, подло!
Ее не оскорбляли подобные комплименты, она была слишком уверена в своем торжестве. Кардинал-аскет расставался с иллюзиями, которых сплитская послушница давно лишилась. Не испытывая ни малейшей потребности в оправдании, она спокойно стояла перед ним, а его глаза 'заволакивал туман.
– Как же иначе смогла бы я выдержать в ордене?
