Машка завизжать не постеснялась. Еще и на шею бросилась. Потом еле оторвал от медведя. Ну, как оторвал. Пришлось посадить Мишутку за стол как полноправного члена семьи. Хорошо, Маша не пыталась его накормить.
После завтрака мы отправились в парк. Люду тянуло к природе. В лесу, к сожалению, было еще топко, поэтому пришлось довольствоваться городским островком проклевывавшейся зелени. На свежем воздухе, в близости с природой как нигде ощущаешь себя свободным. Невидимый эфир просветляет голову и сбрасывает с сердца будничные гири.
Я подхватил Машку под руки и закружил. Обожаю ее смех. Колокольчики…
— Небо сегодня такое мирное, — зачарованно произнесла Люда. — А солнце улыбчивое.
Я опустил Машку. Шумно дыша, запрокинул голову. Да, погода сегодня не подвела, праздничная.
Люда любя оглядывала нарождавшиеся почки. Вдруг присела у скамейки и воскликнула:
— Ой, подснежник!
— Порой мне кажется, что у меня две дочери, — засмеялся я.
— Так и есть. Я будто заново родилась. Вадим, ты только посмотри на эту красоту!
Я хотел подойти, но в стороне блеснул «трамплин». Бросило в пот. Слава Богу, тревога ложная. Мимо просто пронесся пацаненок на велосипеде, и катафот сверкнул на солнце.
— Вадим? — с тревогой позвала Люда, видимо, заметила мою растерянность.
— Все хорошо, — улыбнулся я.
Боже, помоги вырваться из Зоны. Сквозь одежду я стиснул крестик, висевший на шее. Вроде бы и знаешь, что Его нет, что появились мы благодаря долгой эволюции, а сердце все равно не переубедить. Наверное, потому, что так проще.
— Подснежник — это вестник оттепели, — поучала нас Люда, — первый лучик тепла. Маш, глянь, какой красивый. Только не сломай.
Маша не спешила присоединиться к матери. Дергала меня за рукав с важным видом — назрел вопрос.
— Что на сей раз, профессор? — спросил я.
— Пап, а Петька говорит, что тебя в любой день могут убить.
— Какой Петька?
— Из третьего «Б». Он говорит, в твоей работе много риска. Может, сменишь ее?
— Да куда ж я от вас денусь? — ухмыльнулся я. — Небо порву, а вернусь.
— Я знала! Ты все можешь! А Конец Света тоже из-за тебя отменили? Для этого вы летали в Припять?
— Нет, детка. Его и не должно было быть.
— Но по телевизору…
— Никакие записи нельзя вести бесконечно, вот и календарь майя рано или поздно должен был закончиться. Конец Света тут ни при чем.
— А нам недавно на уроке рисования дали задание нарисовать былинных героев. Знаешь, кого нарисовала я?
— Кого же?
— Тебя.
— Учительница, наверное, была удивлена.
— О чем секретничаете? — к нам подошла Люда.
— Мам, правда папа у нас герой?
Люда тепло улыбнулась и подтвердила:
— Правда.
— А героев не убивают.
— Не убивают.
— Так что можешь, пап, оставаться на своей работе.
— Спасибо, принцесса. За оказанную милость получишь еще подарок.
Впереди я заметил приземистого человека с воздушными шариками, вытянутыми, как баклажаны. На полпути к нему я замер. У ног торговца сидел псевдопес! Я зажмурил глаза и снова посмотрел на собаку. Облегченно вздохнул: всего лишь пудель, нестриженный, грязный, со спутанной, вьющейся шерстью и печальными карими глазами. Такими же, как и у его хозяина. Он оказался старым дагестанцем. Или чеченом. Какая разница. Глубокие морщины избороздили смуглое лицо. Грубая заплатанная одежда поблекла от многочисленных стирок.
— Добрый день, отец! — воскликнул я.
— Здравствуйте. Кого вам связать? — оживился старик, тоска и усталость пропали бесследно.
— Ой, собачка! — заметила пуделя Маша. — Какая грустная. Наверное, голодная.
— А бабочку сможете? — спросил я торговца.
— Ерунда, — отмахнулся старик и проворно заработал руками. — Вуаля! Прошу, барышня, — он отдал фигурку Маше.
— Спасибо! — поблагодарила дочь.
— Вы — мастер, — похвалила Люда.
Старик скромно назвал цену, но я заплатил вдвое больше. На удивленный взгляд торговца ответил, кивнув на пуделя:
— Вас ведь двое.
— Пусть будет светел ваш путь. Счастливого дня!
Через несколько шагов, я услышал, как где-то неподалеку уныло играл саксафон.
— Непорядок. Сегодня праздник, а он плачет, — сказал я.
— А мне нравится, чувственно, — возразила Люда.
— Пойдем-ка, закажем что-нибудь повеселее.
Музыка приближалась, становилась ярче, сочнее, затрагивала все новые и новые струны души. В то же время мне слышалась совсем иная, не менее чувственная и такая же печальная. Гитара, треск костра и хрипловатый баритон:
