— Похоже на то, — ответил я мрачно.
Гудериан изобразил словоохотливую физиономию и шутливо спросил:
— Сколько отфесить, герр Островский?
— Чего?
— Металла, герр Островский, — удивленно пояснил немец и расхохотался.
Я сохранил кислую мину. Гудериану повезло. В силу своих этнических качеств, его сочли прирожденным каптерщиком. За пределы базы не посылали. Сиди себе, расти пивное пузо. Вспоминали о нем только по мере надобности. На его месте я бы давно протоптал тропинку за стену, прочесал бы близлежащую территорию на наличие артов.
— Напор у тепя фнушительный. Капитан распорятился не скупиться. Терши, — Гудериан опустил на стол бельгийский автомат FN F2000, или «феньку», как ласково называли его военсталы. — С это теткой ты — гроза монолитовцев.
Сверяясь с запиской и сыпля остротами, немец выкладывал передо мной подарки. Родимый «вальтер» чуть не облобызал.
— Гуд, меня щас стошнит, — честно признался я.
— О, лейтенант, не фолнуйся ты так. Тсэла путет твоя сатнитса. С вами Техтярефф.
Я взвесил в руке пистолет, попросил поменять затыльник рукояти. Мои толстые пальцы не укладывались в канавки. Это сейчас русские парни похожи на дистрофиков. В моем поколении еще сохранилось нечто от былинных богатырей.
Гудериан исполнил просьбу оперативно, посмотрел поверх моего плеча и воскликнул, разведя руки:
— А, пополнение! Лейтенант, стафь потпись, та я саймусь тфоими орлами. Фот, молотса. Так, пойцы, все умеют стрелять? — засмеялся только Гудериан. — И што фы фсе такие унылые? Как у фас гофорят? Фыше нос! Та! Костюмы у фсех в порядке? Чинить некогта — там нофый.
Остальных Гудериан снарядил почти таким же арсеналом, только автоматы выдал дешевле — «Грозу». В любом случае нас вооружили до зубов, причем лучшим из того, что имелось на складе. Лишнее подтверждение важности возложенной на нас задачи.
Памятуя наказ Седова, я тщательно проверил снарягу, чем вызвал у немца глубокую обиду. Гудериан следил за вверенными ему вещами, как швейцарский часовщик за часами.
— С каких пор Гутериан утратил товерие? — возмутился немец.
— Доверяй, но проверяй, старик. Не хнычь, — сказал я и хлопнул кладовщика по плечу.
— Не в Майями едем, — проворчал Стельмах, осматривая затворный механизм автомата.
— Так, у всех все работает? — громко спросил я. — Отлично. Идем в казарму, сдаем в оружейку и обедать. До скорого, Гуд.
— Wer nicht wagt, der nicht gewinnt! — крикнул немец вслед.
Хоть я в школе изучал немецкий, смысл сказанного Гудерианом остался для меня загадкой.
— Чего это он отчебучил? — взыграло в Гноме любопытство.
— Кто не отважен, тот не выигрывает, — сухо перевел Горбатый.
— Посмотрел бы я на его тучную задницу под обстрелом, — проворчал Стельмах. — Товарищ старший лейтенант, есть догадки, что мы забыли в Припяти?
— Пока нет. Наша задача: во что бы то ни стало сохранить жизнь полковника. Зачем и почему — не ваша головная боль.
Треснул, рявкнул грозовой разряд. Мы дернулись в сторону и тут же разразились матом. На бордюре сидел-скучал Бабич, кидал камешки на газон, за поставленную дозиметристами оградку. На каждый бросок неустанно огрызалась «электра». Я вспомнил мать и прамать Бабича и отослал его в помощь наряду по столовой.
В казарме мы заперли снарягу под замок, а сами с мыльно-рыльным инструментом протопали в умывалку. Кто выполнял инструкции для галочки, небрежно и по своему усмотрению. Я же выполнял их с точностью до секунды. Сказано намыливать руки дважды — намыливал дважды. Сказано мыть минуту и две соответственно — время выдерживал. Лишние радики мне ни к чему. Больной, я семью не накормлю, не защищу.
На выходе из умывалки висел своеобразный дозиметр, упрощенный. Всего одна кнопка. Жмешь, подносишь к нему вымытые руки, смотришь на табло. Если руки «грязные», снова растираешь серый порошок в обильную пену, трешь, трешь обозначенное время, смываешь с неменьшим усердием, сухо-насухо вытираешь и проверяешь фон. Естественно, для большинства это слишком муторно, долго и сложно. Я в их число не входил, за что за спиной меня называли Енотом. Их счастье, я не обидчив.
После обеда мы вернулись в казарму за снаряжением. Вертолет еще не прибыл, нам выпало свободное время. Хотел написать жене да так и замер с поднесенной к бумаге ручкой. Я собирался в Припять, словно в последний путь. В таком состоянии напишешь еще что не так. Женщины, они чувствительные. Прочтет Люда, подумает, будто я прощаюсь, станет метаться по дому, плакать… Нет, брат дал обещание, он словами не раскидывается. Это у нас семейное. Если что… С какими мыслями я иду в Припять!
Я вытащил за цепочку крестик, поцеловал, закрыв глаза и прося Божьей помощи, сжал крепко. Ну, с Богом!
Перелет в Припять был самым долгим в моей жизни пребыванием в вертолете. Малое расстояние растянулось вдвое, если не втрое, из-за аномалий. Поначалу мы делали редкие маленькие виляния. По мере приближения к Припяти количество невидимых преград росло, а их масштабы заставляли совершать неимоверные крюки и зигзаги. Атмосфера еще буйствовала после выброса.
