Люси не видела Анселя несколько недель, и за это время сумела ощутить, каково жить в настоящем аду. Наконец она поняла, что больше не может выдерживать эту боль в одиночку, и ей необходимо было поговорить с кем-то, кому она доверяла, а ни с матерью, ни с отцом она не была достаточно близка. У нее был лишь один человек, которому она могла доверить свое горе – ее дядя, брат ее отца Бернара Байля Арно Сикре.
Она явилась в его сапожную мастерскую в разгар дня, уронила голову на руки и сквозь рыдания выложила ему все, как исповеднику. Дабы помочь ему прочувствовать всю тяжесть своих страданий, Люси рассказала дяде обо всем, о чем говорил ей Ансель. Каждое слово, которое она запомнила, каждое имя, которое он называл ей – все это вновь и вновь разрывало ей сердце и заставляло слезы градом катиться по ее щекам.
Арно любил племянницу, он выслушал ее с сочувствием и попытался утешить. Он даже позволил ей несколько дней провести в его доме и оправиться от горя, сообщив ее родителям о том, что Люси немного погостит у него.
– Ничего, моя девочка. Чертовы катары затуманили разум твоему Анселю, – сердечно произнес он перед тем, как она заснула. – Поверь, их еще настигнет кара Божья, в этом можешь быть уверена. А тебя Он уберег и не позволил вступить на путь этой мерзкой ереси.
Тогда Люси не понимала, о чем говорит ей дядя, но одно то, что он не осудил ее за любовь к еретику, немного успокоило ее разбитое сердце.
О том, что Арно Сикре работает на инквизицию, Люси не знала. Ни мать, ни отец никогда не говорили ей об этом – да она и не была уверена, что он посвятил их в эту деталь своей жизни.
Как-то проснувшись среди ночи, Люси услышала за дверью тихое перешептывание. Окончательно сбросив с себя узы сна, она крадучись добралась до двери и приникла к ней ухом. Первое, что она разобрала, повергло ее в ужас: непривычно стальным, чеканным голосом ее дядя произнес слово «катары».
– Они ничего не подозревают. Нужно нагрянуть как можно быстрее, пока они ни о чем не догадываются.
Следом дядя назвал своему собеседнику несколько имен, среди которых Люси с замиранием сердца услышала «Асье».
– Я сообщу мессиру Фурнье, – отозвался его собеседник.
– Не затягивайте, – поторопил дядя Арно. – Даже если он не сможет явиться лично, рекомендую вам произвести арест как можно скорее. Я так понимаю, у них близится церемония посвящения – они возвысят нового совершенного. Вам известно, что я уже видел их еретические церемонии. Тогда, семь лет назад, с Белибастом… – Он предпочел не договаривать, в голосе его зазвучало искреннее отвращение.
– Тогда, семь лет назад, мессир Фурнье был вами доволен, – вкрадчиво отозвался его собеседник. – Мы придем за ними завтрашней ночью. Мы не склонны недооценивать ваши суждения, господин Сикре. Вы делаете богоугодное дело.
– Я давно понял, что помощь Святому Официуму – мой долг.
– Вы мудрый человек.
На этом разговор завершился, и Люси поспешила вернуться в кровать, однако сомкнуть глаз этой ночью уже не смогла.
Наутро, сказав дяде, что хочет немного прогуляться, она, изобразив прежнюю мрачность, вышла из его дома и отправилась бродить по городу. В душе ее клокотал страх. Она боялась, что люди инквизиции будут следить за ней, но, похоже, ее персона их не интересовала.
В голове Люси все еще не укладывалось то, что сотворил ее дядя.
«Он ведь обрек их всех на смерть! Всех… и Анселя тоже. И виновата в этом я».
Эта мысль была невыносимой. Однако она – как ни одна другая – сумела хоть немного пробудить Люси к жизни. Теперь девушка знала, что не может позволить Анселю погибнуть по ее вине. Как бы ей ни было больно, она должна была увести его из-под грозящего его единоверцам налета. Сердце ее щемило от боли, потому что она понимала, что не сможет, не вызвав подозрений, спасти всех добрых христиан, но
Люси нашла Анселя недалеко от его родного дома. Как и полагалось по его вероучению, он был погружен в смиренный труд, сопровождавшийся непрерывными размышлениями.
«Думал ли ты обо мне хоть немного?» – с тоской спросила про себя Люси. Ответа у нее не было, и она была уверена, что Ансель не даст его, даже если она его спросит.
Собрав в кулак остатки разрушенной воли и гордости, Люси дождалась, пока он останется один, и подозвала его к себе из-за угла.
– Ансель!
Он посмотрел на нее и заметно посерьезнел. Казалось, даже вздрогнул. Однако на лице его не показалось ни отвращения, ни злости. Он неспешно подошел к ней и опустил голову.
– Люси, – тихо произнес он. – Доброго тебе дня.
Он окинул ее печальным, немного виноватым взглядом и глубоко вздохнул.
– Ты… похудела, – неловко сказал он. – И бледна. Тебе нездоровилось? Прости, я не имел понятия.
– И что бы ты сделал, если б узнал? – не удержалась она от обиженного тона.
Ансель помрачнел сильнее прежнего.
– Я не знаю. Я мог бы чем-то помочь… возможно…
– Даже после того, как я предала все, во что ты веришь? – спросила она, заставив его болезненно поморщиться. – Я ведь знаю, ты именно так об этом подумал. Ты возненавидел меня, да?
Ансель тяжело вздохнул.
