— Прямо счастье в дом привалило, — говорила мачеха у калитки бабам.
Одна из них вспомнила:
— А какой был? Думали, совсем пропал, а вот ведь в люди выбился при Советской власти. Зря, выходит, отец повесился. Посмотрел бы сейчас на сына! Большой начальник. Продуктов навез вам. Теперь вы хорошо заживете. Кто бы мог подумать? Ведь такой беспутный неслух был!
Попов вышел к односельчанам и сказал:
— Буржуев всех перебили, теперь все богатыми будете.
Вечером он выступал на общем собрании села, а потом выселял зажиточных крестьян. В дом одного из них он сразу вселил мачеху с сестрой, а в другом разместил сельский Совет. Но через некоторое время он переселил свою родню в город, где мачеха устроилась работать на обувную фабрику.
Сейчас, спустя семь лет после тех дней, Попов работал в карагандинских лагерях. И здесь он был по заданию партии. Он думал: «Хорошо, что я сестру переселил. Работает на обувной фабрике, зарплату получает». А село вымерло сразу после того, как в общественное стадо согнали домашних животных и птиц. Бескормица все уничтожила. Нет, Попов никого не жалел. Он радовался тому, что сам хорошо устроился в новой жизни. И теперь, когда показалась ограда лагеря с колючей проволокой, он заранее предвкушал удовольствие от того, как будет унижаться перед ним начальник лагеря. Во власти Попова и наградить, и посадить, и даже по рапорту расстрелять. Все будет зависеть от его, Попова, отчета высокому начальству. Раньше были и такие, которые пробовали бороться с ним, писали на него жалобы за грубость. Но это плохо для них кончалось. Эти гордецы были из богатеев, примкнувших к революции. Теперь за ненадобностью они объявлялись врагами народа. И даже сами признавались в этом, брошенные в подвал. «Там есть много способов выбить любое признание», — думал Попов, когда ворота перед ним открылись.
А начальник Карельского лагеря храбрым не был, как, впрочем, и жестоким тоже. Он даже сочувствовал заключенным. Это были не воры, не убийцы. Их вина заключалась только в том, что они принадлежали к другому классу. Партия поручила ему их перевоспитание, и он честно делал свое дело. Определял заключенным план работы и требовал от них его выполнения.
Не знал он, что инспектор Попов разрушит его жизнь. Пристал пьяный Попов к его дочери. Уж очень аппетитной показалась ему молодая бабенка. Ну а Санька влепила ему затрещину. Один из охранников объяснил Попову: «Ей, товарищ начальник, только царских кровей подавай. У нее наш заключенный князь в муженьках ходит. Как был барин, так и в зоне барином живет. Чуть не в постель еду ему несут».
— Да хватит врать, — перебил другой. — Он честно зарабатывает свой хлеб. Эти, что лес валят, ничего не умеют. А князь все умеет делать. Возьмите хоть часы — тут же их наладит, и сапоги сошьет, и кресла сделает, и оружие. От Бога ему дано. Любая баба была бы счастлива. А Санька тоже баба. Володька языки иноземные знает. Так что жаловаться не надо. Не слушайте его, товарищ инспектор, — и на ухо Попову добавил: «Пусть князь вам сапоги пошьет. Ваши не подходят по вашей большой должности». Попов нехорошо ухмыльнулся и молча вышел. Он зашел в отведенное ему на три дня помещение, сел за стол и задумался, как лучше: заказать телефонный разговор с Москвой или телеграфировать. «Повезло мне в этом году, — думал он, — и на курсы в Москву послали, и проверку лагеря доверили. И не ошиблись. Я заговор контрреволюционный раскрыл. Начальник лагеря, вся его семья и князь недобитый. Сколько же проверяющих здесь было? И никто не знал? Скорее всего, они тоже в заговоре. Ох и полетят головы! Подумать только, пока я в Средней Азии воевал, советскую власть там устанавливал, здесь враги развелись. Правильно нам на курсах говорили: «Нельзя терять бдительность, враг еще силен, только затаился». Однако нельзя подавать виду. Через два дня сюда и охрана новая нагрянет, и «тройка» разберется со всеми, и, возможно, меня оставят в Москве проверяющим лагерей. Ехать в эту Южную Сибирь, возвращаться в Карагандинский лагерь не хочется. И холодно там, и жалование маленькое, и сапоги раньше срока рвутся.»
Попов вспомнил отца недобрым словом: «Вот ведь как ты был не прав! Большим начальником я заделаюсь. Тебе, значит, было стыдно за меня, жизни себя лишил? Ну и пожалуйста. Вешайся сколько хочешь. А я жидам колоть дрова больше не буду. Увидишь еще, как князь сапоги будет мне шить. А куда ему деться? Он заключенный. Сошьет сапоги и получит в затылок свою пулю. Как он тут затаился? Но шило в мешке не утаишь. Попался белобандит. Удрать за границу не успел».
Он послал телеграмму, как учили. Вспомнил о дочке начальника лагеря:
— Раз приглянулась князю, значит, ничего бабенка. Оно, конечно, и там в лагере сколько угодно баб у меня. Живу как султан, любая моя. А если в Москве жить, только одна жена будет. А у нее всегда то голова болит, то ей нельзя. А в лагере всегда можно, там только брюхатят. Вот бабы! Как кролики. Вызовешь ее к себе в кабинет второй раз, а она уже круглая вся. Ну ладно, тут я порадуюсь, и покормят как следует.
