Утром Аделина постелила Эрике на полу, перенесла ее спящую, налила в тазик молока, накрошила туда хлеба, привязала дочку веревкой за ногу к шифоньеру. Эрика проснулась и спросила: «Мама, ты куда?» Она встала и хотела подойти к маме, но сделала шаг, упала и увидела, что мама привязала ее к шифоньеру, чтобы уйти без нее. Эрика захныкала. Аделина бросилась к дочери, прижала ее к груди, захлебываясь слезами, стала уговаривать ее:
— Поспи, дорогая, скоро придет Лиза. Она тебя возьмет к себе. А война кончится, я тебя заберу, и мы вместе с папой поедем домой в Москву.
Она в последний раз прижала к груди ребенка, поцеловала, схватила свои вещи и, задыхаясь от слез, выбежала за дверь. Потом трясущимися руками закрыла ее ключом и положила ключ на условное место, о котором сообщила Лизе в телеграмме.
Некоторое время до нее еще доносился плач дочери, разрывая ей сердце. Она побежала бегом, потому что опаздывала.
* * *
Немцев набралось двадцать три человека, взрослых мужчин среди них уже не было. Старики, дети малые да женщины, среди них две беременные.
У Аделины с собой было немного вещей: только лучшие платья и туфли. Остальное должен был привезти муж. Она припудрила нос и заплаканные глаза, надежда ее не оставляла. А вдруг оставят здесь? Подошла к молодому военному в форме НКВД и сказала, что она — врач из Москвы, приехала только на несколько дней, что должна быстро вернуться, чтобы работать в госпитале.
— Там сейчас тоже нужны врачи, — пыталась она его убедить, пуская в ход свою обворожительную улыбку, и показала ему свои документы.
Молодой энкаведешник на минуту опешил. Приказ о выселении и отправлении этапом касался местных немцев. И он не знал, как быть.
— Разве вы тоже немка? — удивился он, улыбаясь ей в ответ.
— В чем дело, сынок? — сурово спросил пожилой командир, старший по званию.
— Да тут врачиха из Москвы, немка. Может, ее отправить назад поездом? Ей же раненых лечить надо, — ответил сын.
— Каких раненых?! Ты соображаешь, что говоришь? Она же нарочно просится назад, чтобы сбежать. Что она здесь делала? Догадайся!
Молодой охранник удивленно молчал. Он не догадывался. Тогда отец поучительно сказал:
— Знала она, что война будет. Вот и перебралась из Москвы им навстречу. Шпионка эта стерва. Такие красивые всегда шпионки. А бумаги ее липовые. Но ничего. Получен приказ гнать их пешком. Будут идти, пока мы не устанем. А кто не будет успевать, есть приказ расстреливать. Никто никого носить на руках не будет. А эту, может, и связать придется. Молодая и прыткая. Еще улизнет. Документы забери у нее.
Молодому охраннику Аделина приглянулась. Он заступился за нее:
— Да не сбежит. Заставлю рядом идти — и пойдет.
— Ну смотри, — согласился отец.
Между тем к старшему все подходили и подходили женщины с детьми и забрасывали его вопросами. Он сурово крикнул:
— Отставить вопросы, граждане немцы! Вы теперь вне закона до конца войны и, может быть, до конца жизни. Марш вперед и без разговоров в строю. Там впереди нас ждут другие колонны. Будем в пути соединяться.
По пути народу прибавлялось. Многие плакали. Аделина даже плакать не могла. Она поняла, что если будет постоянно думать, что Лиза не приехала и не забрала Эрику, то ее, Аделины, надолго не хватит. Надо верить, надо верить в Бога, уговаривала она себя, шла молча и молилась.
Молодой охранник не отпускал ее от себя и даже пытался заговаривать с ней. Только однажды, чтобы не разозлить его, она призналась, что ребенок остался дома взаперти один. Она должна была хоть кому–то сказать это.
— Да кто–нибудь зайдет в дом или услышит плач и придет. Окно–то хоть открытым оставила?
Аделина вспомнила, что действительно не закрывала окна, и немного успокоилась. Да, Эрика будет плакать. По ночам там тихо и все слышно далеко. Придет кто–нибудь. Не звери же. Пусть сдадут в детский приют. Только не в этой колонне…
Охранник будто подслушал ее мысли и сказал:
— А здесь она не дойдет, нам не велели никого жалеть. Вы теперь враги народа. Но про тебя я не говорю. Не повезло тебе.
— И ты тоже будешь стрелять в женщин и детей? — удивилась Аделина.
— Ну, я может и не буду, а у отца рука твердая. Он в гражданскую еще рубил всех подряд. И он на это дело злой, не то что я. Он всегда говорил, что я слюнтяй. Да ты не бойся. Я тебя в обиду не дам. На, пожуй хлеба, а то только неделю идем, а у тебя уже синяки под глазами. Я тебе потом тушенку дам. На, ешь. Слушай! Сколько тебе лет, восемнадцать?
— Нет, двадцать два, — грустно ответила Аделина.
Пока охранник оглядывал колонну, незаметно отломила половинку хлеба, сунула его в руки молодой беременной женщине и велела ей держаться рядом. Та с жадностью стала есть хлеб, прячась от других.
Сзади колонны раздалось несколько выстрелов. Аделина вздрогнула. Охранник успокоил ее:
— Да не боись. Я тебя не выдам. Нравишься ты мне, хоть и немка. А что, баба и есть баба. Все нации одинаковые.
По колонне прошел шепот: «Убили роженицу и больного старика, они отстали». Аделина не верила услышанному: «Неужели я не сплю?» — спрашивала она себя. Подошел старший охранник. Сын тихо процедил сквозь зубы:
